Глава 38

Алена

– Вы начинаете меня утомлять, Алена, – лениво тянет Валевский, вальяжно развалившись в своем кресле. – Вы настырная, любопытная, надоедливая. А теперь еще и лезете не в свое дело…

– Не в свое дело? – взрываюсь, забывая, что по легенде я послушная серая мышка. С меня хватит! – Как вы это объясните?

Бросаю на стол папку, которую все это время сжимала в руках. Валентин Эрнестович мельком скользит по обложке и ухмыляется, заранее зная, что внутри. Не скрывает своего пренебрежения ко мне. Не изображает внимательного руководителя, как в первые дни нашего сотрудничества. Ему больше незачем играть.

– Ах это… – хмыкает, демонстративно раскрывая папку. – Действительно, какая некрасивая ситуация, – произносит с сожалением, на миг замораживая мой гнев. Неужели ему стыдно за свой обман? Но следующая фраза срезает зачатки надежды под корень: – Я должен наказать вас за то, что вы незаконно пробрались ко мне, рылись в бумагах… Надеюсь, вы ничего не украли? – поднимает на меня равнодушный взгляд.

Смотрит расслабленно и снисходительно, будто я мошка, жужжащая над ухом. Которую он легко может прихлопнуть, но до сих пор не сделал этого.

Мы оба знаем, почему… Я мошка, на идеях которой построена вся «его» коллекция.

– А? – слетает с губ, пока я пытаюсь оправиться от шока.

Устав, что меня кормят «завтраками» и игнорируют любые мои вопросы, я воспользовалась отсутствием модельера и под конец рабочего дня проникла в его кабинет. Я хотела правды – и я ее получила. Без труда нашла на столе нужные документы. И листала их до исступления, не веря собственным глазам.

Сценарий показа, эскизы, варианты оформления подиума, рекламные слоганы… Все почти готово, но… Теперь я понимаю, почему мне упорно не показывали это.

Валевский не собирается выполнять свое обещание: моя фамилия нигде не значится, словно меня не существует. Словно я призрак. Словно коллекция целиком принадлежит мэтру моды и его любовнице. Имя владельца «Вуали» красуется всюду: от пригласительных до баннера для сцены. Пару раз упоминается Сокульская, как его помощница, Муза и правая рука.

Что касается меня… Мавр сделал свое дело, мавр может уйти.

– Я могу позвать охрану, и вас вышвырнут из моего Дома моды за воровство. Заодно я испорчу вам репутацию, и ни один уважающий себя модельер не будет с вами работать, – подтверждает мои худшие мысли Валевский. – Или мы можем продолжить сотрудничество на моих условиях. И, так уж и быть, я прощу вам эту дерзость, – кивает на папку. – Спишем ваше вопиющее поведение на возраст и неопытность.

Отмахивается, как от назойливой мухи. Но я не двигаюсь с места.

Острое чувство справедливости волной поднимается в моей душе, бьется об ребра, как об скалы, и сметает осторожность и здравый смысл.

– Но это вы вор! – не отступаю. – Вы украли у меня эскизы и хотите выдать за свои. Вы нарушили наш договор. Так что по поводу того, чья репутация пострадает, – спорный вопрос. Вы ошибаетесь, если думаете, что я оставлю это просто так, – складываю руки на груди, сминая плотную ткань серого свитера.

Валевский чуть заметно напрягается, не ожидая от меня такой смелости, и берет телефон. Вызывает «группу поддержки».

– Адель, зайди ко мне. И прихвати контракт, который мы заключили с Тумановой. Только… – настороженно осматривает меня с ног до головы. Останавливается на лице, отшатывается от моего грозного, ненавидящего взгляда-выстрела. И задумчиво уточняет: – Копию сделай. На всякий случай.

– Так и знала, что с ней могут быть проблемы, – надменно кидает Сокульская и показательно вздыхает.

Через несколько минут появляется на пороге собственной персоной. Вручает мне копию контракта и…

В голове будто молот бьет по наковальне, а перед глазами все плывет. Из последних сил я беру себя в руки, чтобы не заплакать от обиды. Нет, эти гады не увидят моих слез.

– Ты передала все права на свои эскизы Дому моды «Вуаль», – Аделина фамильярно обращается ко мне на «ты». – И теперь мы распоряжаемся ими по своему усмотрению.

Неторопливо обходит меня, красиво дефилирует к Валевскому и изящно опускается на подлокотник его кресла, укладывая руку на спинку.

– Я ничего подобного не подписывала, – спорю, пролистывая договор. – Я внимательно читала текст документа, и там были другие пункты. Вы поменяли все страницы, кроме последней. Той, что с подписью, – догадываюсь я, но вряд ли смогу что-то доказать.

– Смелое заявление, – закашлявшись, хрипит Валентин Эрнестович. – Вы ничего не докажете, Алена. И я бы не советовал вам ссориться с нами, – перехватывает ладонь своей Музы – соучастницы преступления, касается жирными губами тонких пальчиков. И противно улыбается.

– Да, дизайнеру твоего уровня лучше с нами дружить, – поддерживает его Сокульская. – И работать на «Вуаль». Мы и так дали тебе слишком много. Без денег и связей это твой потолок, – по отштукатуренному лицу расплывается мерзкая ухмылочка. – Если умная, останешься. Нет – выход там, – кивает на дверь за моей спиной.

– Адель, – осекает ее Валевский. С опаской косится на меня. – Надеюсь, что Алена примет правильное решение и выберет свое будущее. С нами. Как остальные дизайнеры «Вуали».

Пустым взглядом окидываю кабинет. Здесь все началось. Со злополучного кастинга. Тогда я считала своим главным врагом Льва. Винила его во всех неудачах. Была уверена, что он мешает мне двигаться к цели. Мечтала избавиться от него – и спокойно работать, творить, развиваться.

А теперь…

Я отдала бы все, лишь бы он оказался рядом. Обнял, назвал принцессой и пообещал загрызть всех обидчиков. И я бы ему поверила.

Цепляюсь взглядом за коробку с красками для тканей. Валевский был так сильно занят предстоящим показом, что толком не навел порядок в кабинете, а лишь переставил ее в угол, где она и пылится до сих пор. Как символ моей глупости. Внутри не хватает черной баночки. Той самой, которая с моей легкой руки угодил в Царева.

Усмехаюсь, на секунду растворяясь в воспоминаниях. Они помогают мне не сломаться. Придают сил бороться до последнего вздоха. Ведь есть в этом мире один ненормальный человек, который в меня верит.

– М-м-м, ясно. Значит, воровать идеи подчиненных здесь в порядке вещей? Поставлено на поток? – разгоняюсь, как центрифуга. Перемалываю бурлящие во мне эмоции, превращая их в однородную массу. Гремучую и убийственную. – Я ведь с первого дня поняла, что Сокульская – лживая стерва, – не выбираю выражений. – Однако от вас, Валентин Эрнестович, я такого не ожидала! Я считала вас талантом, восхищалась вами, равнялась на вас. А оказывается, это все, – взмахиваю рукой, жестом очертив кабинет. Но имею в виду нечто большее. – Мыльный пузырь. Вы никто без своих обманутых подчиненных.

– Что ж, я давал тебе шанс, – ерзает в кресле лжец-модельер. – Уволена! – выкрикивает недовольно.

Короткое слово – и меня срывает. Чувствую себя камикадзе, которому нечего терять.

Не понимаю, как в моих руках оказывается пыльная коробка. Как она несется в сторону «сладкой парочки». Как баночки разлетаются в разные стороны, бьются об стол, некоторые открываются.

Я лишь наблюдаю, как завораживающе расплескиваются краски, смешиваются между собой, кружатся в воздухе, ложатся на бумаги, посвященные будущему показу. И, наконец, разноцветными брызгами окропляют ошеломленные лица моих бывших руководителей.

– По собственному желанию, – подмигиваю обоим.

Развернувшись на пятках, шагаю к выходу. Валевский вызывает охрану, Сокульская что-то визжит. А я иду по коридору. Четко посередине, чтобы меня не зацепило внезапно открывающимися дверьми. Другие сотрудники высыпают из своих кабинетов, провожают меня удивленными взглядами.

Ощущение, словно за спиной прогремел взрыв и теперь поднимается ядерный гриб.

Я просто иду дальше, не замедляя шага. Прихватив сумку и пальто, беспрепятственно миную пост охраны. Меня никто не останавливает. Даже слова не говорит. Единственный охранник так и замирает на месте.

Оставляю Дом моды, даже не оборачиваясь. Ныряю в первое попавшееся такси. Кажется, оно ждало кого-то другого, но… Водитель не может мне отказать.

Бесцельно катаюсь по вечернему городу, пока у таксиста не лопается терпение. Отдаю ему все деньги, а сама продолжаю бродить под дождем.

Час. Два. Теряю счет времени.

Неосознанно оказываюсь возле дома Льва.

Поздно. Темно. Холодно и мокро.

Понятия не имею, как объясню ему, что делаю здесь посреди ночи. Не знаю, поймет ли он. И как я буду выглядеть со стороны.

Все становится неважным, когда я падаю в теплые объятия. И, позволив себе сорваться, реву и дрожу в истерике.

Все. Моя остановка.

Лев рычит что-то, целует в мокрую макушку, дышит рвано и часто, будто злится, сжимает меня до боли. Не слышу, не вникаю, не соображаю, что происходит.

Сегодня я потеряла нечто важное. Саму себя. Я была нагло украдена.

И сейчас молюсь лишь об одном. Чтобы зверюга не выпускал меня из своих лап. Не дал никому украсть меня снова. Вот так и продолжал крепко держать.