Глава 1. Нарушая запреты

Солнце ярко блеснуло за крышами, начиная медленно опускаться за горизонт. Хоть время и было к листопадню, но в их краях деревья редко опадали полностью — чаще всего так и стояли, встряхивая гордо золотистыми гривами. А все потому, что совсем рядом темнели мощные стволы-великаны Даннатана.

Айна торопливо подхватила корзинку с травами. Зря, наверное, она так далеко отошла от деревни, но и сидеть там — в маленькой хижине на окраине, ожидая посетителей, как милости великой, совершенно не было сил. Странно — обычно она не отличалась ни резкостью, ни желанием перечить — напротив, сколько себя помнила — всегда спокойно и смиренно сносила сначала — тычки и щипки недовольной вечно матери, потом — попреки и злость селян, которым матушка изрядно попила крови. Да и как иначе, коли она была самой настоящей ведьмой? Она и над Айной колдовать любила — дочь то слова против не скажет, а селяне за её эксперименты могут и вломить как следует, и все ведьмовство не поможет. Но если мать хоть и не любили, но вынужденно терпели, считаясь с её умениями и силой, то бесталанной Айнэ приходилось за кусок хлеба с ног сбиваться.

Девушка тихо вздохнула, вытерев пот со лба рукавом. Жаркие нынче дни — да на небе ни облачка. Тихая громада темного леса давила, вызывая странную дрожь. Вспышка головной боли накинулась резко зверем, скрутила, заставляя со стоном опуститься наземь, выронив корзину. Она знала — лучше посидеть, переждать, свертываясь клубочком и кусая губы. Третий месяц эти приступы накатывают — и никакие заготовленные снадобья не спасают.

Пальцы прижались к вискам, привычно стараясь надавить, помассировать, хоть немного унимая раскалывающую голову боль. Не иначе лихорадку какую подхватила — нечего было в одном легком сарафане бегать по росе за нужными травами на рассвете. В рот словно кипятком плеснуло — горло, десны… Айнэ застонала, судорожно прикусывая зубами край летнего платья, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. В этот момент все её существо жаждало чего-то, что могло бы усмирить страдания, облегчить, свести на нет это странное состояние. Её терзало безумное желание — но чего именно хотелось — понять было невозможно. Она пила и настойки, и чай, и воду — и даже редкий заморский напиток из коричневых зерен достала, потратив последние оставшиеся от матери деньги — ничего не помогло. А странная жажда не проходила.

Она приоткрыла рот, жадно хватая ртом воздух, чувствуя, как судорожно колотится сердце, а по венам разбегается жар.

Надо встать. Если сегодня не принесет тетке Сайнаре заказанные отвары, та опять сыночков пришлет. А ведь ещё от прошлого посещения синяки не зажили — и хорошо, что только синяки. Слава свету, что девок, охочих до мужского внимания, в их краях пока больше, чем мужиков, особенно — холостых. Да и тонкая, как жердь — кожа да кости — нескладная девчонка особо никого не интересует. Не интересовала бы, если бы не мало-мальские способности к травничеству да знахарству. Быть ей замужней, коли не отвертится, да как?

Бежать? Но куда, если ни денег, ни кола, ни двора? Пока из их краев куда доберешься — по дороге прибьют. Боль накатывала волнами — но уже маленькими, давая возможность отдохнуть перед очередной вспышкой. Мысли отвлекали. Ведь была другая жизнь — была! Там, за полями, реками, лесами раскинулась великая империя Льяш-Таэ, в которой, верно, никто и не помнил о существовании их поселений — три дня до соседнего города на телеге трястись. Лесное, Остроречье и Тайнари — два больших села и маленькая деревенька — стояли слишком далеко от больших дорог. В городе Айнэ бывала — но ещё когда мать была жива — и до сих пор помнила странное безумие очарования, которое охватывало, стоило только ступить на шумные городские улочки, по которым с гиканьем неслись на ящерах и конях всадники, неторопливо прохаживались нелюди и люди. Один раз она даже иршаса видела! Самого настоящего, с огромным длиннющим змеиным хвостом и человеческим торсом. Золотисто-бежевый змей полз себе по своим делам, вовсе ни на кого не обращая внимания…

— Девка, эй, девка, чего валяешься на земле? Застудишься, вы, человеки, слабенькие…

Тихий скрипучий голосок вырвал из мутного забытья, заставляя встряхнуться, распахнуть глаза. Огляделась по сторонам — никого! Вот корзина с травами, ножик брошенный — и ни единого человеческого следа. Сердце пропустило удар, когда она как-то плавно, почти вкрадчиво поднялась, чувствуя, как раздуваются ноздри, ловя запахи. Очередная странность — обоняние тоже резко скакало, то позволяя разобрать малейшие составляющие, то почти пропадая.

— Вниз посмотри, дуреха! Вечно вы, люди, ничего под собственным носом не замечаете!

Наклонилась, чувствуя, как приливает к голове кровь и перед глазами мелькают черные мушки. Перед глазами все плясало, а в траве виднелось какое-то темное пятнышко.

— Уууу… сядь, кому говорю! — скомандовали.

Она присела, чувствуя странное, болезненно-детское любопытство.

В траве сидел… ежик. Довольно крупный для ежа — размеров с кролика, длинные темные иголочки, бусинки-глазки, которые насмешливо блестели, и… и ещё он был нежно-сиреневого оттенка, с темно-фиолетовой шерсткой на пузе. До сиреневых ежей она ещё никогда не урабатывалась. Да и не пила сейчас ничего. Айнэ потерла глаза — еж не исчезал. Помотала головой, даже сплюнуть хотела — остановил только донельзя ехидный голос:

— Можешь ещё на одной ноге поскакать и через речку прыгнуть. Правда, не спасет. Настоящий я!

— И говорящий, стало быть?

Нахмурилась, вглядываясь тревожно в сгущающуюся по ту сторону леса темноту. Материны книги кое-чему да научили. А именно — ничего не случается просто так. Не бывает говорящих животных, только если кто-то решает ими притвориться.

Если ты живешь на окраине древнего леса, в котором больше двух сотен лет живет тьма, стоит уяснить несколько правил: не задерживаться до заката, не переходить реку, что отделяет светлый лес от древней пущи, не заговаривать с незнакомцами, будь то зверь или человек, и ничего ни у кого не просить, не давать своего и не брать чужого. И тогда есть шанс, что нечистые обойдут стороной.

Сердце сжали коготки страха, а то странное чувство, которое толкнуло уйти сегодня в лес, подзуживало и продолжить разговор. Ощущение, что так будет нужно. Для неё самой нужно.

— Не так ты глупа, девка, как хочешь казаться, — мордочка ежа скривилась в странной гримасе, которая могла бы испугать, но… не теперь, — кто и так в долг живет, тот часто видит незримое.

— Что ты говоришь, отродье леса? — вскинулась, сжимая зубы, не повышая голоса.

Когда начинаешь кричать — все понимают, что ты уже не держишь ситуацию под контролем.

— Верно говоришь, кто я, да ты не фырчи, — еж засеменил лапками, подбираясь поближе, подумал-подумал — и забрался по подолу на колени, вольготно и нагло устраиваясь — только не дури, девка, куда теперь тебе деваться? Я как лучше хочу, помогу уж, как смогу.

Любопытный прохладный нос ткнулся ей в ладонь, и Айнэ невольно погладила бархатистую шерстку на мордочке, видя, как блаженно щурится чудное создание. Низший фэйри — кажется, так они назывались в одной из тех книг, которую она смогла прочесть.

— С чего такая честь, а, фейское дитя? — сощурилась подозрительно, смотря на довольного ежа. И как тебя звать то?

— Тиххем я, пикси, — заворчали недовольно, — про тебя и так знаю все, отданная дочь.

— Кому отданная? Тиххем? Ты о чем? — она чувствовала странную растерянность, смешанную с болезненной горечью и предчувствием перемен.

Вот, что мучило с последние дни. Как будто что-то должно открыться, что-то случиться — совсем скоро! И она сможет найти свою дорогу — собственный путь, где не будет косых взглядов, чужой злобы и липких рук. Найти себя — это ли не смысл жизни?

Разговор, тем временем, становился все более бессмысленным и уже вовсе не забавным.

— А то ты не знаешь? — внимательный взгляд бусинок-глазок. Недоверчиво, с искренним интересом. — И правда, что ли, не знаешь?! Ишь какая вредная баба, даже дочери не сказала…

— О чем ты говоришь? Коли надо — нормально объясни, а так по что мучаешь недомолвками?

Оглянулась тревожно — стало прохладнее, на лес набегали тени, струясь вкрадчиво-легкими сетями. Вечер уже, совсем скоро поздно станет, а она засиделась. Встала, осторожно сгружая пикси на травку и отряхивая подол, поежилась от накатившего холода и голода. Горло снова опалило огнем. Все также молча подхватила корзинку с травами, выискивая глазами знакомую тропку меж деревьев. Совсем забылась — разве можно верить речам фэйри — пусть и выглядит он так, что сердце улыбается?!

— Эй, эй, ты куда, девка?

Айнэ покачала головой, устремляясь вперед, к светлому краю леса, подальше от реки.

— Эй, Ая… Аечка, Айанэ!

Тихий топот лапок за спиной. Еж сопел возмущенно, нагоняя её с явным трудом.

— Пропадешь без меня, девчонка дурная! Коль за тобой рыцари явятся, ещё откачивай тебя потом!

Сердце забилось гулко-гулко. Что такое он несет? Не дура она, поняла о ком речь. Вот только какое Рыцарям фэйри дело до нее? Никаких дел и долгов промеж ней и лесным народом никогда не было. Она и не видела ничего, кроме блуждающих болотных огоньков, не переходила черту — хоть и росли в глубине древнего леса Даннатан такие травы, что она б на зельях озолотилась, даже со своей неспособностью к чарам.

Высоко-высоко закричала пронзительно-резко птица, заставив испуганно вздрогнуть. Где-то вдалеке вдруг донесся громкий звонкий вой рога. Пальцы побелели от напряжения, стискивая ручку корзины, а горло сдавило, когда она увидела, как алый луч заката медленно обшаривает землю. Она все ещё в лесу. Она на границе. Хотелось броситься со всех ног, но тело будто онемело. Еж-дивный заворчал что-то, пытаясь подпихнуть. А там, у кромки реки, где высились, сплетая ветви, огромные деревья, блестели в полутьме глаза — несколько пар глаз. Изумрудно-зеленые, словно у кота, ярко-оранжевые, блестяще-сиреневые, бордово-алые — они смотрели, не мигая, жадно пожирая её этими взглядами, парализуя волю.

— Человечка… девица…

— Одна…

— Испуганная…

— Вкусс-сная…

— Потанцевать, закружить…

— Пир с охотой славные будут…

— Повелитель… позволит… сама пришла…

Голова закружилась, когда она осознала, кому те голоса принадлежали. Отчего-то сейчас она отчетливо видела сквозь тьму. Одни — высокие и тонкие, с костистыми лицами, сросшимися зелеными дугами-бровями, без одежды — лишь с узором из трав и цветов, тянули к ней длинные — в два локтя — когти. Другие — поменьше, с сиреневым отливом глаз, походили на фей из сказок — за их спинами трепетали прозрачно-тонкие стрекозиные крылья, а от третьих по телу шла дрожь — они походили на безглазых чудищ, обросших мехом, с клешнями рук и птичьими трехпалыми лапами.

И все это сборище сгрудилось у самого берега, давя на неё взглядами. Казалось, что какая-то энергия буквально разрывает воздух, заставляет его вязнуть в легких, понуждая развернуться, сделав первый робкий шаг навстречу им, со счастливой глупой улыбкой на губах.

— А ну стой! Стой, дура, кому говорю! Прекратить немедленно! — доносилось, как сквозь туман. Чего это ежик разоряется? Ноги уже ступил в воду, намок длинный подол и разбитые старые лапти, но она не обращала внимания — ведь так заманчиво блестели яркие глаза на том берегу.

— Она наш-шша, вестник, сама идет…

— Не придерется…

— Давно не было человечинки…

И тут разум словно ожил. По телу прокатился странный жар, тут же оборачиваясь колким льдом, взорвавшим вены. Морок спал — а Айнэ с ужасом поняла, что стоит ровно посредине брода, и чья-то лапа уже пытается ухватить подол. Самые решительные даже в воду почти заползли.

Нет, она не закричала — горло сдавило. Но внутри, тонко тренькнув, словно порвалась какая-то струна. Тело стало легким-легким — как пушинка. Хотелось смеяться от того, как четко она видела во тьме все вокруг, какими смешными казались потуги этих низших. Спасение погибающих — дело рук исключительно самой жертвы. Нет в их краях прекрасных принцев, да и не интересны им проблемы нищих лекарок. Она изогнулась, легко уходя от чужой лапы, и подпрыгнула — так высоко, что могла бы достать до середины дерева-гиганта. Маленькие смешные фигурки в лесу… Невиданная доселе сила текла по венам, ускоряла ток крови, заставляла тело послушно выполнять то, о чем раньше и помыслить не могла! В этот момент она знала, как сделать так, чтобы чуждая ядовитая кровь вскипела в их жилах, убивая, уничтожая. Как можно отдать ей приказ — и у них отнимутся лапы. Ослабнут крылья. Исчезнет зрение.

К горлу подступила тошнота, голова закружилась, тело повело — и она полетела вниз — но только уже едва ли понимая, что происходит. Странная сила истаяла без следа. Сейчас расшибется… Страха не было — только непонимание и щемящая тоска. Айнэ успела закрыть глаза, лишь надеясь, что не придется жить калекой, когда её с силой подхватили чужие руки, прижимая к чему-то жесткому и прохладному.

— Что человечка делает на нашей половине леса, да ещё и после заката? Если ты решила покормить низших, то, что ж… могу не мешать. Сделать заранее из себя отбивную было крайне любезно с твоей стороны, — вкрадчивый насмешливый голос прохладным шепот влился в уши, заставляя дернуться, резко распахивая глаза.

На неё смотрели раскосые, мшисто-зеленые, словно ядовитый мох илх, глаза, внутри которых клубилась пугающая, мрачная тьма. Бледно-золотистая кожа, острые резкие скулы, точеные брови. Чернильно-черная коса шевельнулась, как змея, и стали видны заостренные кончики ушей.

Фэйри. Судя по повадкам — Высший фэйри. Рыцарь?

— Ты немая? — спросили резко, заставляя встряхнуться.

— Сир… Дан… — словно язык отнялся от страха…

— Господин! — еж-колючка возник словно из ниоткуда, смотрел заискивающе, так, что поневоле задумаешься.

— А, пикси, — бросили небрежно, продолжая легко удерживать её на весу, — ты что это тут делаешь? Тоже оголодал?

— Господин, они — возмущенный тычок лапой в сторону притихших монстров, — договор нарушить хотели! Заманивали девицу чарами!

— А подкидывал её в воздух кто? — спрашивает насмешливо вроде, а тон ледяной

— Так… сама. Прыгучая оказалась.

— Вот как… — внимательный, пронизывающий взгляд Рыцаря заставил съежиться — и тут же что-то заставило вскинуться, глядя прямо в его глаза.

Посмотрела — и словно ухнула в звенящую бездну, наполненную шипами чужой боли, воем крови в ушах, кровавыми пятнами на земле, высверками меча.

В себя пришла от того, что её неласково тряхнули.

— Никогда не смотри в глаза фэйри, если не хочешь открыть ему свой разум и отдать душу, — снова пронзительный шепот шелест чужого голоса с хриплыми нотками — словно его когда-то сорвали криками.

Она завозилась, пытаясь вырваться из пугающих объятий — мозг отказывался воспринимать происходящее.

— Отпустить тебя, дева? — лесное отродье забавлялось, показывая острые иглы зубов во рту.

Тихо-тихо застрекотала невдалеке трясуница — известная болтушка среди пернатых.

— Если можете, господин, — ответила тихо, опуская взгляд, — сама виновата, нарушила запреты, хоть и не намеренно. Вы мне жизнь спасли!

Она подняла глаза, словно впитывая каждую черточку чуждого совершенного лица. Что-то было неправильно. Не так, как надо. Словно идеальная картина скрывала какой-то изъян. Но, столкнувшись с внимательным насмешливым взглядом, она тут же опустила глаза.

— Чем… чем я могу отплатить вам, господин?

— Хочешь вернуть услугу? Что может быть ценнее жизни? Ты сама спросила, — он в несколько шагов пересек брод, оказавшись на светлой стороне леса. То есть он может легко пройти преграду? И те могли? Или нет?!

Хотелось застонать от собственной глупости. Третий закон уже нарушен. Она сама попросила об услуге, приняла помощь от дивного. Сильные руки осторожно поставили на землю, придерживая, чтобы не упала.

— Я привыкла платить по долгам, — ответила спокойно, поднимая глаза и не позволяя себе показать ни страх, ни смятение. Самой было удивительно, как спокойно она воспринимала стоящего рядом мужчину — словно он был обычным человеком.

Человеком… от людей она видела куда больше подлостей, чем от этого фэйри. Если уж нарушила правила — к чему волосы рвать? Живой бы остаться.

— Интересное качество… для человека, — темные глаза смотрели серьезно, без издевки, хоть и снисходительно. — Как твоё имя?

Ладони вспотели мигом. Она сглотнула, не в силах отвести взгляд от немигающих глаз, из которых будто лился призрачно-зеленоватый свет. На той стороне реки что-то недовольно рычали. Хороша, Айнэ, сегодня ты превзошла себя! Матушка была бы в восторге — оправдались бы все её прогнозы относительно дочерней беспросветной дурости.

— Мне проводить тебя на тот берег? — без капли угрозы в голосе заметил Рыцарь. Блеснули серебристые узоры на его черненых доспехах.

Назовешь фэйри свое имя — и он получит над тобой власть. Взгляд лихорадочно обшарил ближайшие кусты в поисках рябины — но куда там! Не растет она здесь, да и вообще в их краях это дерево не прижилось. Даром, что прижились сами фэйри, однажды просто вернувшись в древнюю пущу.

— Нет, дан! — прикусила губу, зло сверкнув глазами. Кажется, его это позабавило. — Айанэ Асайя, травница из округа Тайнари.

— Асайя? — в прозрачно-льдистых глазах мелькнуло что-то… дикое. Расчётливое.

— Д-да… — от намокшего подола и расплывшихся лаптей шел холод. Зубы уже начали стучать.

Рыцарь вдруг резко взмахнул рукой, словно сделав пальцами какой-то жест — и от одежды с обувью повалил пар. Все высохло за миг. В этот момент даже страх отступил, она подалась вперед, пытаясь рассмотреть, как же он это сделал.

— Что ж отец с матерью так поздно гулять позволяют?

— Нет их, — ответила растерянно, не понимая, куда завернул разговор, — мать умерла пару лет назад, а отца я никогда не знала.

— Значит, одна живешь? — тихо, вкрадчиво, так, что сердце сжимается от дурного предчувствия.

— Почти, — сделала шаг назад, не понимая выражения чужих глаз — они словно смотрели в никуда — пусто и неестественно.

— Что ж, Айанэ Асайя, иди домой, пока тьма ещё не сгустилась над Даннатаном. И не ходи больше к реке, если тебе дорога жизнь. Фэйри почуяли твою кровь… — жесткая улыбка на маловыразительном лице бросила в дрожь.

Ему плевать на то, выжила бы она или нет. Но отчего тогда спас? Она смотрела и понимала — не ответит.

Корзина с травами все ещё валялась у берега. Она быстро, суетливо подняла её, убирая разбросанное внутрь.

— Тиххем, — короткий приказ — и вот уже еж семенит по траве, блестя фиолетовыми шкуркой, — проводи и останься с ней.

— Как прикажете, господин, — могли б ежи бледнеть, он бы уже был серым от страха.

— А теперь пойдите прочь, если жить хотите, — от мощной сильной фигуры прянула во все стороны тьма, заставляя отвернуться, опрометью бросаясь по тропе назад — к далекой деревне.

— Поохотимся, — донеслось ей вслед, — на тех, кто нарушает законы Повелителя…

Она неслась со всех ног, сбивая дыхание, не чувствуя слабости и боли, и только, когда впереди показалась первая плетеная крыша, бессильно осела на землю, кусая упрямо губы. Она выжила. Она не станет плакать! Горло снова обожгло привычной жалящей болью. Новый день обещал быть нелегким.