Глава 41

Я уже раскрыла рот, сама ещё толком не зная, что отвечу.

Врать не хотелось, говорить правду было рано, а объяснять детям про цензора, ярмарку и дочь начальника сыскной полиции — значило собственноручно загнать нас всех в болото.

Причём такое, из которого даже Строганов не вытащит со всеми своими карандашными пометками.

К моему удивлению, спасла меня Анфиса Петровна.

— Лёвка, — строго произнесла она, и мальчишка тут же вытянулся в струнку. — Ежели Ольга Георгиевна сочтёт нужным сказать — она скажет. А коли пока не говорит, значит, тому есть причина.

Лёвка промолчал, поджав губы.

Я посмотрела на смотрительницу новым взглядом. Вот уж не думала, что она окажется тем человеком, кто прикроет меня от детского вопроса. Хотя может быть, прикрывала она не меня, а порядок. А ещё детей и собственные нервы в придачу.

Я вслух не сказала, но мысленно её от души поблагодарила.

— Сегодня и правда всё, — мягко произнесла я, снова обращаясь к воспитанникам. — Вы нынче славно потрудились. Я рада была познакомиться с вами.

— А почему завтра не придёте? — Николка повторил вопрос уже без прежней осторожности, зато с такой искренней надеждой, что мне сразу захотелось пообещать всё на свете.

Очень опасное желание.

— Если мне позволят, — вздохнула я, понимая, что малой кровью отделаться не вышло, — я ещё приеду.

— Кто позволит? — немедленно уточнил Прошка.

Анфиса Петровна одарила меня нечитаемым взглядом.

— Взрослые, — выкрутилась я. — А взрослые, как вы, наверное, успели заметить, народ сложный и долго решает даже самые простые вопросы.

Перед внутренним взором вместо цензора и прочих важных особ почему-то встал один конкретный брюнет с тёмными глазами. Лет тридцати пяти.

Несколько детей тихо засмеялись, не ведая, что творится в моих мыслях. Даже Клара Павловна, вернувшаяся к двери, едва заметно улыбнулась.

— А вы нас не позабудете? — неожиданно спросила Ариша.

Я внимательнее посмотрела на девочку. Косынка чуть съехала, открыв короткие пряди волос. Ариша тут же её поправила, но уже не так испуганно, как в начале нашего знакомства.

Вместо того, чтобы рассыпаться в обещаниях, я обвела взглядом и безошибочно указала на каждого:

— Ариша любит медовые пряники. Прошка любит кисель, но голос у него способен переполошить всю улицу. Пётр любит быть дома. Маша любит тишину. Николка любит сухари, а Лёвка любит, когда малые не плачут и ведут себя прилично.

Лёвка смущённо фыркнул и демонстративно отвернулся к окну, но я успела заметить, как дрогнуло его лицо.

— Запомнила, — сказала я, когда закончила перечислять остальных. — И не позабуду.

Маша, та самая тихая девочка, вдруг сделала шаг ко мне навстречу. Всего один, почти незаметный, и тут же остановилась, как будто испугалась собственной смелости.

Я не стала протягивать руки и подходить первой. Глупо делать вид, что после одной встречи мы стали уже близки. В приюте, как и в детском доме привязанность была такой же хрупкой и ненадёжной, как тонкое стекло. Сожмёшь слишком сильно — треснет, потянешься слишком быстро — ребёнок отдёрнет руку и ещё долго сам не подойдёт.

— До свидания, Маша, — попрощалась я с ней.

Девочка кивнула и вдруг протянула мне ладошку. Сердце чувствительно бахнулось о рёбра и заныло. Я осторожно коснулась её пальцев — почти невесомо, так, чтобы она могла отдёрнуть руку в любую секунду, но Маша не отступила.

Только прошептала:

— До свидания.

И тут же убежала к своему месту. А Николка, увидев это, тоже решил, что прощание требует личного участия, но под взглядом Анфисы Петровны, резко притормозил на полдороги и сложил руки за спиной:

— До свидания, Ольга Георгиевна.

Я улыбнулась мальчугану:

— До свидания, Николка.

Я попрощалась с Кларой Павловной, с ребятами, ещё раз поклонилась и вышла из классной комнаты с весьма противоречивыми чувствами. Анна Викторовна, видимо, ушла по делам, решив, что первый бой я выдержала и дальше смогу отбиваться самостоятельно.

Анфиса Петровна проводила меня до дверей. Некоторое время мы шли молча. Под ногами тихо поскрипывали половицы, где-то в глубине здания звякнула посуда. У самого выхода смотрительница остановилась.

— Я всё равно не одобряю вашей затеи, Ольга Георгиевна, — сказала она негромко.

Я повернулась к ней и кивнула:

— Понимаю.

— Нет, не понимаете.

Это было сказано без злобы, оттого и задело сильнее. Женщина смотрела мне прямо в лицо. Уставшая, вынужденная быть жёсткой, потому что сколько уже приходило добрых людей с не менее добрыми намерениями, а потом бесследно исчезали, решив, что выполнили свой долг.

— Вы барышня добрая, — продолжила она. — Может, и дело ваше доброе. Не мне судить, только помните: коли дадите им большую надежду, а после отнимете, худо сделаете. Они не так поймут. Решат, что сами виноваты: мало старались, дурно слушались, не угодили.

Возражать было нечем, поэтому я молчала.

— Не привязывайтесь к ним сверх меры, — Анфиса Петровна тяжело вздохнула. — И их к себе не приваживайте, коли после ярмарки забота ваша охладеет. Дети здесь ко всякой ласке жадные: им одно тёплое слово иной раз дороже пряника. А потом слово кончилось — и опять пусто.

Вот теперь мне стало совсем не по себе.

— Я не собираюсь играть с ними в добрую барыню, Анфиса Петровна. Мне эта роль не по силам да и не по праву.

— Очень надеюсь, — сказала она сухо, но честно. — Ступайте, Ольга Георгиевна. Павел вас заждался.

На обратном пути я долго молчала.

К счастью, Павел разговоров не навязывал, а я задумалась о приютских детях.

Анфиса Петровна была полностью права. Если я появлюсь, встряхну их жизнь, дам надежду, а потом исчезну, дети могут решить, что дело в них. Что оказались недостаточно хороши, послушны или талантливы.

У взрослого человека есть неприятная роскошь — объяснить себе чужое исчезновение обстоятельствами. Ребёнок чаще ищет вину в себе.

Уж я-то знала это слишком хорошо. Поэтому в голове осторожно шевельнулась мысль: может, приезжать сюда хотя бы раз в неделю? Не ради спектакля, а ради чтения, игр, занятий, маленьких уроков? Тех, которые не требуют ни сцены, ни цензора, ни благословения отца Павла?

Мысль была тёплой, а ещё совершенно преждевременной и опасной.

У меня уже были Даша, Строганов, сценарий и папенька, который теперь наверняка ждал удобного часа для разговора. А ещё целый Светлоярск с его правилами, последствиями и людьми, дотошно ищущими у других ошибки.

Значит, Оля, будем не бежать впереди паровоза, а решать проблемы по мере их поступления. Сначала понять, что страшнее: то, что не Дмитрий Александрович поймал меня на вранье, а папенька? Или то, что цензор всё ещё мог похоронить до рождения нашу сказку?

Хотя, если быть совсем честной, меня грела мысль о том, что мне понравилось.

Не в смысле сам приют, бедность и детские глаза, слишком рано научившиеся ждать подвоха. Это как раз хотелось взять и вычеркнуть из жизни также, как Строганов вычёркивал опасные места в моём сценарии.

Мне понравилось снова быть там, где я знаю, что делать. И, как ни странно, очень понравилось, что его превосходительство оказался втянут в это вместе со мной. Что это был тот редкий случай, когда мы были с ним на одной волне. Вместе работали на благо.

Дом на Садовой встретил меня привычным теплом. Я едва успела снять шаль, как навстречу вышла Марья Фёдоровна.

— Ну, как съездила, Оленька?

В её голосе было столько участия, что я вдруг поняла: устала сильнее, чем предполагала.

— Непросто, — призналась я экономке. — Дети там… разные. Замкнутые, нерешительные, кто-то ершится, кто-то всё время ждёт подвоха. Видно было, что жизнь щедро учила их кнутом, а от пряника давала разве что крошки.

Марья Фёдоровна вздохнула.

— Сиротская доля лёгкой не бывает.

— Но они светлые, — добавила я, — и искренние. И держаться такое место может на людях суровых, неудобных.

Экономка посмотрела на меня внимательнее.

— Должно быть, смотрительница у них женщина строгая.

— Очень, — призналась я честно. — Слабые такую ношу не вытянут.

Марья Фёдоровна ничего не ответила. Перекрестилась едва заметно, и тут я спохватилась:

— А Даша где?

— В кабинете его превосходительства.