Глава 2. Попаданка, темница и каша
Я отмахивалась от монстров дубовым табуретом, крепко сжимая его в руках. Руки были мне незнакомы: пальцы недлинные, мягкие и нежные, с короткими ровно подстриженными ногтями. Слишком ухоженные для человека, решившего драться за свою жизнь деревянной мебелью. Но они были меньшей моей проблемой, потому что напротив стояли существа, которых быть просто не могло.
Если коротко — черти. Невысокие, неказистые, в каких-то лохмотьях, трое зеленокожих, двое — с красной кожей и завитыми, точно у баранов, рогами. Они смотрели на меня во все глаза и не спешили нападать. Вероятно, опасались табурета.
— Василиса Ярославна, нездоровится вам нынче? — спросил тот, что стоял ближе всех. Он выставил руки вперед так, словно хотел меня успокоить. На них было всего по три пальца.
— Я Василиса Петровна! — голос мой сорвался на фальцет, и я угрожающе махнула своим неказистым оружием.
Как же я оказалась в такой нелепой ситуации?
Проснулась я от того, что мне приснился кошмар. Привидилось, что я умерла и явилась за мной странная смерть: невысокая, рыжая и наглая. Но вместо того, чтобы забрать меня на небеса, как полагается любой добропорядочной Смерти, эта заявила, что я должна отправиться в 10 век, а затем запихнула меня в портал. При всей нелепости история эта казалась мне такой реалистичной, что проснулась я с глухо колотящимся сердцем и позволила себе несколько секунд блаженства: это всё дурной сон, просто кошмар. А потом я открыла глаза.
Первым я увидела потолок. Он был невысоким, каменным, а по углам разрослась жирная паутина. Одно можно было сказать точно: это не был потолок моей московской квартирки. Следом я поняла, что мне очень жестко лежать, поэтому я поднялась и вместо ортопедической кровати обнаружила самую простую, деревянную, покрытую жестким войлочным матрасом. Под голову — низкая подушка, в ногах — лоскутное одеяло, не богатое, но тёплое. Стены в комнате оказались каменные, сложенные из больших грубо отесанных булыжников, но сухие, как и пол. Вместо одной из стен — решётка с толстыми прутьями. Никакой влаги, потеков, грибка и плесени. За решёткой — длинный пустой коридор, который освещался единственным факелом. В углу обнаружилась невысокая голландская печь с котелком на ней, рядом обеденный стол с одним стулом, дальше — столик с зеркалом. В моём новом пристанище было даже окно. Невысокое и длинное, оно располагалось под самым потолком, и в него просачивались робкий свет восходящего солнца.
И тогда я наконец осознала, что и смерть моя, и Фэйрлайт не были никаким сном. Возмутительно чудесным образом я перенеслась в другой мир, в другое время, и всё, что мне досталось — это незнакомое тело и обрывки чужих воспоминаний. И так я сидела, поражённая собственным открытием, когда ко мне в комнату ввалилась компания разномастных чертей, существ приземистых, с устрашающими то ли лицами, то ли мордами, одетых в какие-то лохмотья.
— Доброе утро, Василиса Ярославовна, — проблеял один из них.
Несколько мгновений я таращилась на них, а потом завизжала. Вскочила с кровати и схватилась за табурет — первое, что попалось под руку и единственное, что могло сойти за оружие. Ну, а дальше вы знаете: черти пытались уговорить меня успокоиться, я — выгнать их к их же бабушке.
— Не подходите ко мне!
— Василиса Ярославна… — снова начал краснокожий.
— Я запущу в тебя табуретом, если ещё раз назовёшь меня Ярославной! — пригрозила я. — И вообще, не позволю себя сожрать!
Черти растерянно переглянулись, самый высокий беспомощно развёл лапками.
— Помилуйте, Василиса… — он запнулся.
— Петровна, — подсказала я.
— Василиса Петровна, — протянул чёрт с долей осуждения в голосе. — Кто ж посмеет вас пальцем тронуть? Вы ж того дня занемогли, мы уж думали душу Моране отдадите. А сегодня подняться изволили, вот мы и пришли почтение выказать.
Он был прав. Я ощутила в теле отголосок чужой тоски, глубокой, отчаянной, чёрной. Той Василисе, кому принадлежало это тело, не хотелось более жить, и она прощалась с белым светом. Решила всё закончить, легла и… в общем, целеустремленная девка была, правда, не в том, в чём бы следовало. А потом в её тело пришла я.
— А с чего бы мне умирать? — не слишком приветливо уточнила я.
Черти снова переглянулись.
— Так это… Иван-царевич-то блуждает. Пять лет как. Сами знаете, Тридевятое царство, затем тридевять земель…
Я даже табурет опустила от досады.
— Тьфу ты! Из-за мужика что-ли она… в смысле — я — трагедию устроила?
— Так не из-за мужика, — поправил меня черт и со значением поднял палец, — из-за царевича! Где ж вы нынче сыщете такого: с конём, да в доспехах, да чтоб лето пятое искал?
— Пф, искал, — фыркнула я, возвращая табурет на место. — Искать, знаете ли, не сложно. Этим можно всю жизнь заниматься. А вот остановиться и наконец найти — вот на это уже смелость требуется. А вы, собственно, кто будете?
— Мы, Василиса…
— Петровна.
— … Петровна, мо́роки, слуги батюшки нашего Кощея Бессмертного.
Я даже присвистнула от удивления. Самый молоденький морок пискнул “нельзя свистеть, денег в темнице не будет”, но тут же получил по ноге от краснокожего. Похоже, мне досталось тело той, над кем подшучивать было нельзя.
— Серьезно? Прям самого настоящего Кощея?
— Конечно, — протянул морок. — Кощея Великого и Бессмертного, сына Мрака и Лютой Зимы, Обитателя Подгорного Трона, Владыки Сухих Земель, Хранителя Мрачного Знания, Обручённого с Тьмой, Неумирающего, Вечного Неспящего…
— Достаточно, — перебила я. — Поняла. Злой, старый и страшный.
Черти опять посмотрели друг на друга, будто хотели что-то добавить, а может, возразить, но решили благоразумно промолчать.
— Ежели вы утомились мебелью махать, не изволите ли отведать завтрак? — спросили они, переводя разговор с опасной темы на приятную.
Мой желудок (или Василисы Прекрасной?) отозвался голодным урчанием. Я положила руку на живот, пытаясь его унять. Пальцы коснулись богатой вышивки, которая украшала мой сарафан. Подушечками почувствовала круглые жемчужины и резкие грани полудрагоценных камней, и приятную шероховатость бисера.
— Не отказалась бы.
— Чудесно! — черт аж подпрыгнул. — Вам понравится! Каша овсяная на молоке козьем, лесной черникой сдобренная. Только что собрали на болоте! И крынка молока. Добро?
— Добро, — согласилась я, окончательно сменив гнев на милость.
* * *
На столике появилась льняная скатерть с вышитыми крупным красным крестом черепами, а на ней — деревянная тарелка, в которой лежала едва ли ложка каши в окружении пяти черничных ягод. Мы с мороком стояли бок о бок и смотрели в тарелку.
— Это что? — первой спросила я.
— Каша, — без обиняков ответил он.
— Это я вижу. Почему так мало? Не удивительно, что Василиса чуть не померла у вас.
Морок приложил руку к груди с выражением оскорбленного достоинства на хитрой морде.
— Помилуйте, Василиса Петровна! Вы завсегда так кушать изволите. И того не доедаете.
— Ну нет, так я долго не протяну. Принеси-ка мне… как звать тебя?
— Кривель.
— Принеси мне, Кривель, порцию нормальную, — я очертила в воздухе горку. — И ягод побольше. Витамины же, полезно.
— Нормами не предусмотрено, — смутился Кривель. — В рационах не числится…
Я вздохнула:
— Сожрали уже?
— Сожрали, — не стал спорить Морок.
— Воруют, везде воруют! Даже в темнице Кощея, — я покачала головой. — Ты уж сообрази что-нибудь, Кривель. А то ж и правда помру, что Кощей ваш скажет?
Кривель округлил крошечные поросячьи глазки и прошептал:
— Рога повырывает.
— Вооооот. А рога у тебя красивые, заворачиваются витиевато. Жалко будет. Так что уж найди мне что-нибудь. Добро?
Кривеля не было долго. Не знаю, сколько именно, часов в темнице Василисы не было, но я успела дотошно изучить своё новое пристанище, найти сундук с нарядами и бусами и рассмотреть себя в зеркало. Чувство было странное. Из мутного стекла на меня смотрела высокая статная девица с молочно-белой кожей, нежными чертами миловидного лица и двумя толстыми, с моё предплечье, золотыми косами. На ней была простая белая рубаха, а поверх — аккуратно вышитый сарафан. Я поднимала руку, и девица делала то же самое. Поворачивалась, подпрыгивала, хмурила светлые брови — одним словом, делала всё то, что и я, но вот приятного чувства узнавания так и не происходило. Всё это напоминало мне скорее забавное представление, цирк, когда иллюзионист читает свои мысли, и тело в отражении не воспринималось, как моё. Второй раз за столь короткий срок меня как будто отторгало собственное тело — первый раз такое случилось после аварии, — и это было уже слишком, так и умом тронуться недолго, поэтому я решительно отвернулась от зеркала, чтобы не испытывать свою психику лишний раз.
На столе меня уже ждала каша. Свежесваренная, пышащая ароматом и жаром. Рядом стояла глиняная миска, доверху наполненная свежей черникой, такой спелой, что она лопалась между зубов чудесной сладостью. Кривеля уже не было, он исчез, как добропорядочный слуга, но я подозревала, что ему просто не хотелось нарваться на новый приказ.
Моё существование в качестве пленницы Кощея было новым и сложным опытом. И дело даже не столько в непривычной одежде, еде без соли и отсутствии центрального водоснабжения, а в том, что мне было катастрофически скучно. Мне, женщине 21 века, что с пеленок привыкла бороться за своё благополучие в величественной и жестокой Москве, которая знала, что нельзя останавливаться ни на секунду, иначе тебя сомнут, затопчут и оставят позади другие, более сильные и энергичные, было мучительно тяжело вдруг остановиться. Остаться наедине с самой собой в тишине темницы, даже — подумайте только! — без смартфона, лучшей погремушки для неразумных взрослых. Мой собственный флагман остался лежать грудой бесполезного металла там, в Москве далекого будущего, где погибло моё тело. А сама я оказалась такой же бесполезной грудой, только состояла из мыслей и чувств, которые оставались незамеченными годами, заткнутые мессенджерами и соцсетями с короткими видео. Сейчас же они обрушились на меня тёмной волной, погребли под собой, и я не могла спрятаться даже за музыкой — наушников мне тоже не выдали. Только тишина, полутьма и я сама наедине с собой.
Это был сущий кошмар.
Сначала мной овладела жажда деятельности. Разум, не привыкший к спокойствию, требовал куда-то бежать и наводить порядок. Иногда я замирала, вспоминая, а как же там без меня “Пенькофф и Партнёры”, а потом с иронией и грустью понимала, что незаменимых не бывает. Я пыталась заниматься чем-то полезным. Убиралась, переставляла вещи, перебрала наряды. Я не могла сидеть спокойно. В теле появился зуд, и не тот, что лечится мазью, а глубокий, будто тело стало мне тесно и вот-вот лопнет изнутри. Я вставала и ходила кругами. Делала зарядку, приседала и отжималась, и тогда у моей решётки собиралась стайка мороков, наблюдавших за мной.
На третьи сутки я сдалась.
Села в углу, прижалась спиной к стене и начала рыдать — не так, как плачут в кино, красиво и чувственно, а громко, с соплями, с глухими всхлипами и раскрасневшимся лицом. Со слезами уходили страх, обида, боль, о которых я даже не подозревала. Я оплакивала свою смерть, своё переломанное тело и несчастную жизнь. Словно кто-то незаметно вскрыл плотину, и из неё лилась не вода, а всё забытое, вытесненное, откладываемое на потом: слова, которые я не сказала матери, когда было нужно. Ссора с подругой, после которой мы обе молчали. Тот парень, которому я так и не перезвонила.
Я вспомнила, как было дома. Как я всегда жила в спешке. Вставала с утра, повторяя: надо, надо, надо. Бежала по городу, будто за спиной пожар. И всё время казалось: вот сейчас разберусь с работой, с отчётами, с дедлайнами, и начнётся настоящая жизнь. А пока надо потерпеть. Но настоящая жизнь всё не начиналась.
Тут же, в этой странной темнице, дни потекли иначе. Часы стали вязкими, как сироп. Я перестала считать их. Перестала ждать. Сначала было страшно, а потом вдруг стало тихо.
Я начала замечать, как тёплый свет медленно стекает из окошка под потолком в комнату. Как пахнет дерево, когда оно старое, и камень, когда тёплый. Как слышно каплю, падающую где-то в глубине коридора. Как моя кожа реагирует на ткань подушки. Как в груди живёт не только тревога, но и странное, осторожное ощущение… покоя?
Наконец наступил момент, когда я просто сидела, как царевна на гравюрах по “Лукоморью”, тех самых, на которых “царевна тужит”. Я не думала, не боролась, не страдала. Смотрела, как пыль кружится в воздухе, как мышь выглядывает из угла. Я могла бы протянуть руку и дотронуться до неё, но зачем? Мне было достаточно видеть. Достаточно быть.
В этой тишине я впервые услышала себя. И поняла, что всё ещё жива. Несмотря на всю мою не слишком удачную жизнь, на ту роковую аварию, из которой я так и не выкарабкалась, несмотря ни на что я получила второй шанс. И я была бы безнадёжной дурой, если бы снова его упустила.
Тогда я поднялась с пола и подошла к решётке. Позвала:
— Кривель!
Он услышал не сразу, а когда услышал, подошёл ко мне медленно, вразвалочку, беспокойно сверля маленькими глазками-пуговками.
— Я здесь, царевна.
— Напомни, сколько Иван-царевич едет?
Кривель скептически оглядел меня, словно не мог решиться, стоит ли мне сообщать такие печальные новости.
— Так уж пять лет как.
— Пять лет… — протянула я. — Скажи, а если он вообще не приедет? Заблудится или царевну себе новую найдёт, без приключений? Что тогда?
— Знамо, что, — философски ответил морок.
— Знамо что, — передразнила я. — Ты говори прямо. И по существу. Что тогда будет?
Кривель замялся. Отвёл глаза, осмотрел своды пещеры, мол, потолок нужно побелить, конечно. И тут из глубины раздался зов: “Кривель! Где тебя носит?” Морок радостно подпрыгнул, состроил серьёзную мину и заявил:
— Меня ищут! Дело государственной важности, не меньше. Отдыхайте, Василиса Петровна, скоро уж обед поспеет.
И ускакал, чёрт, на своих трёхпалых лапах. А я снова была одна в своей камере, вот только от прежней страдалицы почти ничего не осталось. Потому что Кривель сказал мне куда больше, чем собирался: ничего хорошего невостребованных царевен не ждёт. Поэтому я решила действовать. И для начала переставить стол. Снова.