Глава 12. Сокровище водяного

— Припасы все уготовила, госпожа. Сметана целую ночь на холстине стекала, стала чудо, какой густой, кот самой Бабы Яги не побрезговал бы. Муку, мёд, орехи в кладовой сложила, ягоды в кашицу перетёрла да в погребе схоронила, дабы не извелось. Будет крем трёх родов, как раз, как вы придумали.

Идея приготовить ингредиенты заранее принадлежала мне. Дуня сначала была против: по условиям, она должна торты полностью приготовить за одну ночь. Но не могла же она собрать пшеницу, обмолотить её и смолоть муку? Пришлось бы взять готовую. В этом я видела ещё одну лазейку: подготовить максимум продуктов, которые не входят в понятие “выпечка торта”. Я бы и крем заранее приготовила, но стоило помнить, что каждая такая лазейка — это игра в русскую рулетку с тем, кто придумывал в тереме правила. Мне не стоило об этом забывать.

Дуня с докладом застала меня как раз в тот момент, когда я выводила аккуратной вязью “Многоуважаемая товарищ Баба Яга!” Вздохнула, оторвала испорченный край бумаги: никуда не годится.

— А в ночи на вчерась сбивала я крем по нашему уговору. Ох, и умаялась я, рука по сей час болит!

— Получилось? — спросила я рассеянно, гадая, как принято обращаться к бессмертным ведьмам.

— Получилось, — с довольной улыбкой ответила Дуня. Под глазами её и впрямь залегали глубокие тени — видно было, что ночь выдалась бессонная. — Выпекла коржи ещё раз — ныне на всё про всё три часа потребно, остальную ж пору на сборку тортов употребим. Полька, кухарка наша, научила меня лебедей да тварь всякую из яблок вырезать. Дивно хорошо стало получаться, залюбуетесь! Все на поварне за меня душой болеют.

— Разболтала? — вздохнула я. — Вот гляди, Авдотья, дойдут слухи до Кощея, не даст он нам спокойно план исполнить.

— Ой, не извольте сумлеваться, не донесут! — уверенно заявила Дуня. — Мы здеся все супротив Кощея, и каждая наша победа — словно общая.

Имя Кощея раз за разом вызывало смутное чувство, то ли приятное, то ли тревожное. И я, противясь ему, сосредоточенно выводила: “Генеральному директору “Избы на курьих ногах”. Отложила перо, присмотрелась. Выругалась тихо, но витиевато. Не то, всё не то!

— Поверю на слово, — отозвалась я, снова кромсая бесценную бумагу. — На кону твоя жизнь стоит, не моя. Если из-за языка твоего длинного всё сорвётся, организация ответственности не несёт. Сама отвечать будешь.

Дуня побледнела, видно, строгостью удалось мне её пронять. Побледнела, но на ногах стояла твердо, а в глазах была всё та же решимость.

— Не бойтесь за меня, госпожа Василиса, уж я-то расстараюсь, — пообещала она. — А вы над чем пригорюнились с утра самого?

Я отодвинула истерзанный лист и чернильницу, как будто признаваясь в поражении.

— Да вот, запрос хочу бабе Яге отправить, но не могу даже начать. Уважаемый собственник недвижимости “Изба на курьих ногах”... Бред, какой же бред, — я запустила пальцы в волосы.

Дуня села напротив. Растерянность сменилась в ней деловой подвижностью, какой всегда отличалась Дуня. Вот и сейчас, поёрзав на подушечке, она заявила:

— Вот это вы слова выдумали, Василиса Петровна! Баба Яга не разберётся в них и проклятие нашлёт, недолго думая. Пишите вот как: многомудрой владычице Бабе Яге…

— Что, так и писать — Бабе? Грубо как-то…

— Где грубо? Где же грубо, Василиса Петровна? Баба — это же женщина, знахарка, целительница, жизнь дающая. Быть бабой славно, а лишить такой чести есть оскорбление великое. Вы ей напишите это… “товарищ”! А она вас по кочкам болотным-то и разбросает. Или, того хуже, “генеральный директор”. Надо же придумать, простите меня покорно.

— Поняла, — вздохнула я. — Никаких великих оскорблений фольклорных элементов. Многомудрой владычице… А как насчет “стратегического партнёра”?

Я писала безграмотно. В моём распоряжении была грамматика современного русского языка и отточенные до идеала навыки делового письма. Я могла посреди ночи, не открывая толком глаз, составить пространное объяснение, почему опять затягиваются сроки, но вот писать на древнерусском не могла. Где ставить “ерь”, где “ять” — никакого понятия. Так что приходилось мне представать перед многомудрой Бабой Ягой безграмотной деревенщиной. Зато вензели красивые получались, и то ладно.

С помощью Дуни я написала небольшое письмо, в котором просила заверить некоторые бумаги, а в конце, по настоянию той же Дуни, приписала, что Кощей решительно против, будет в гневе и всенепременно всех казнит, если Яга нам поможет.

— Они ж с Кощеем вражду давнюю имеют. Уж никто и не помнит, как всё началось, да только по носу его бессмертному щёлкнуть Бабе Яге одно удовольствие! — пояснила Дуня со знанием дела.

Я подписалась: Василиса Прекрасная, — и попросила Дуню отправить письмо. Она уж получше меня знала, как это можно сделать.

— Фру Василиса! Фру Василиса!

До меня долетел зычный мужской голос. Я подошла к окну, зная заранее, кого там увижу. И верно: в озере, той его части, что ближе всего подходила к терему, плескался русал. Его голубоватая кожа светилась в лучах сентябрьского солнца, на вытянутых ушах, которые формой напоминали плавники, блестели украшения. Длинные зелёные, цвета летней ряски, волосы он заплёл в косички на северный манер и украсил бусинами. Большие раскосые глаза придавали его лицу экзотическую красоту, но было что-то жуткое в отсутствии век. Шею, плечи, грудь покрывали переливающиеся чешуйки. Вот русал глубоко вздохнул, и на боках, чуть ниже рёбер, открылись алые прорези — жабры, украшенные бахромой жаберных лепестков.

То был Глубыня Водянич, единственный и любимый сын Водяного, который всей душой презирал родное болото и мечтал о далёких фьордах. Поэтому с первого дня он представился Свенсоном или, коротко, Свеном, а меня называл не иначе как “фру Василиса”. Его попытки выглядеть «стильно» напоминали попытки обставить болото из каталога IKEA — трогательно, безнадёжно и чертовски эффективно, если целью было свести с ума отца, великого Водяного.

Но я искренне обрадовалась его появлению и тут же распахнула окно, чтобы высунуться из него по пояс.

— Свен! Доброе утро! Как твои дела сегодня?

Водянич сделал неопределенный жест рукой, и полупрозначные перепонки блеснули на солнце.

— Отец опять головомойку учинил, требовал забыть о фьордах. Щукой в меня кинул. Э-эх, чего там. Фру, вы лучше попробуйте моё новое питьё. Как бишь вы их зовёте?

— Коктейль, — с улыбкой подсказала я.

— Точно! Я назвал его “Падение Иггдрасиля”, — Свен извлёк из-под воды амфору, которые собственноручно изготавливал и отдавал на обжиг морокам. — Настойка на можжевельнике, клюквенный морс, что покислее, щепоть озёрной соли и ́́́скандинавский папоротник. Ваша пигья Дуня принесёт на пробу. Вам понравится.

— Не сомневаюсь, — заверила я. Общение с увлеченным Свеном, сердце которого пусть и было холодным, но горела мечтой о скандинавских берегах, каждый раз поднимало настроение. — Где ты соль-то нашёл?

— Выменял у русалок, они её в озере Сасык-Сиваш достают, — ответил Водянич. — На пути обратном на силу от богатырей увернулся, думал, уж порвут меня прям так, без оружия.

Неожиданная идея пришла мне в голову.

— Послушай, а не можешь подарить мне щепотку соли? Нужно для одного важного дела.

Свен посмотрел на меня с сомнением, качнул сине-серебристым хвостом.

— Не обижайся, фру Василиса, токмо соли у меня осталось с рыбьи слёзы…

— Меняю на информацию! — выпалила я и чуть не вывалилась в окно. — Узнаю у Кощея, где ближайшая дружина викингов стоит. Будешь им коктейли делать.

Свен снисходительно присвистнул.

— Это, фру Василиса, я и без вас знаю. Стоят они на реке Кинге́, аж шесть десятков человек. Да только появляться мне там нельзя. Стоит мне голову из воды высунуть, так сразу в меня стрелы и полетят.

— Неужели убьют, не глядя? — ахнула я.

— Убить не убьют, — протянул Свен, — я ж всё-таки навьский, но столько железа в организме мне вредно.

Я задумалась.

— Тогда я сделаю так, что тебя примут. И ещё уговаривать остаться будут. Хочешь?

Свен задумался. Нырнул под воду — у него сохли глаза, и приходилось постоянно окунаться, — появился вновь. Посмотрел на меня внимательно, с прищуром.

— А не обманешь?

— Гарантировать не могу. Ну стой ты! — воскликнула я, заметив, что Водянич собирается уплывать. — Может, Кощей меня в ледяную статую завтра превратит, тут я не властна. Но если жива буду, достану тебе викингов из-под земли. Идёт?

Свен снова помедлил. Уж больно не хотелось ему расставаться с драгоценной солью, за которой пришлось плыть к южным озерам и выменивать её у русалок втридорога. Но мираж скандинавской мечты манил, и Свен, сытый по горло среднерусскими болотами, был готов рискнуть. В конце концов, что такое коробок соли по сравнению с возможностью плыть рядом с драккаром к далёким фьордам?

Поэтому, когда Дуня вернулась в мою светлицу, она принесла целую охапку ценнейших вещей: документ, заверенный Бабой Ягой, амфору с новым коктейлем Свена и маленькую коробочку, в которой таинственно шуршала драгоценная соль.

— А это тебе, — сказала я, протягивая коробок Дуне. — Это называется соль. Измельченный минерал с дальних соленых озёр, где вода такая горькая, что пить её нельзя. А ещё в ней невозможно утонуть. И эта соль творит настоящее волшебство. Стоит добавить её в блюдо, совсем немного, как вкус его станет ярким, насыщенным.

Дуня открыла коробок. На его дне перекатывались белые крупинки.

— Я могу пробу взять?

Я кивнула, и Дуня, облизав палец, сунула его в соль, а потом — в рот. И тут же скривилась.

— Ох, госпожа Василиса, и совсем она не вкусная!

Я приобняла Дуню за плечи.

— Это сокровище, Авдотья. Настоящее секретное оружие. Вот ты умеешь вышивать? — она кивнула. — С готовкой так же. Повара они, знаешь ли, выкладывают вкус, как мозаику, вышивают его разными приправами, текстурами, температурами. Сладкое и соленое, кислое и горькое, острое и сладкое… Вот где настоящее волшебство! Ты можешь вот этими самыми руками рассказать историю на тарелке, понимаешь?

Дуня смотрела на меня огромными глазами и не понимала. От досады я поморщилась.

— Ладно, делай, как мы придумали. И всё будет хорошо. Вот увидишь, это будут лучше торты во всём Тёмном царстве.

Дуня кивнула, прижимая к груди драгоценную коробочку, и пошла уже было к выходу, но остановилась на полпути, обернулась. Солнце медленно сползало к верхушкам елей, и его густой свет упал на её веснушчатое лицо.

— Госпожа Василиса, а если я… не сдюжу?

Моё сердце сжалось от сочувствия, но я заставила себя ответить громко и бодро:

— Да что ты такое говоришь? Конечно, сдюжишь!

— Нет, ежели я перепугаюсь? И напутаю чего с перепугу? Ежели замру, недвижимая?

Я подошла к помощнице, аккуратно положила руки ей на плечи и заглянула в лицо.

— У тебя всё получится, вот увидишь, — мягко сказала я. — Но если вдруг станет страшно, то вспомни мой секрет. Несколько раз глубоко вдохни и медленно выдохни. Раз — два, раз — два. А потом закрой глаза и медленно-медленно досчитай до десяти. А когда откроешь глаза, просто делай то, что должно.

Дуня очень серьезно кивнула и снова направилась к двери. В последний раз она обернулась как раз перед тем, как исчезнуть в тёмном проёме.

— Только я не считать буду, а молиться Мокоши. Она же не оставит меня, правда?

На кухне всё было готово, уж Кощеевы поварихи расстарались: убрали всё лишнее, в рядочек выложили миски, ложки, поварёшки, противни чугунные. Всё для того, чтобы их любимая маленькая Дуня выполнила Кощеево испытание. Мы выскользнули из комнаты по тайному проходу ровно в полночь: именно тогда по законам волшебной сказки начиналась ночь и длилась до первых рассветных лучей. Я впервые покинула комнату без разрешения, решив, что в тот день я была вовсе не пленницей, а личным тренером Дуни, словно Микки Голдмилл для Рокки. И вовсе не задумалась о том, что заколдованный проход на тот раз не препятствовал моему побегу.

Я следовала за помощницей по крутым каменным ступеням, которые вывели нас в подсобные комнаты, также проходные, но не такие пышные, как залы, что вели к кабинету Кощея. Эти помещения были небольшие, с низкими побеленными потолками и каменными стенами, но все равно чистыми и опрятными. По ним мы и добрались до кухни.

О, что это было за помещение! Не кухня, а гибрид кузницы и языческого капища застыл в тишине, как спящее чудовище. Под невысоким потолком висели гирлянды сушёных грибов, пучков трав и луковиц, похожие на застывшие сталактиты. Вдоль стен громоздились горы медной и глиняной посуды — горшки, чугуны, братины, некоторые покрытые вековой патиной и паутиной. Но главными были печи. Они стояли, как древние дольмены, вдоль дальней стены — пять исполинских белёных русских печей. Их устья, похожие на входы в пещеры, закрывали толстые металлические заслонки с ручками, обитыми деревом. Я живо представила, как в жаркие дни возле каждой копошились поварихи: на длинных деревянных лопатах-подавалках в жерло отправлялись караваи хлеба, а ухваты извлекали томлёные в горшках сметанники и наваристое жаркое.

Но в полночь кухня-чудовище спала. Тихое посвистывание остывающих камней в печах было похоже на её ровное дыхание. Воздух был густым, тёплым и пах хлебом, золой и сладким томлёным молоком. И в этой гигантской, тёмной и такой живой пустоте Дуня казалась совсем крошечной. Она прошла внутрь, тронула растрескавшиеся поверхности столов, провела пальцами по сковородам и чугункам. Оглянулась. Я шагнула к ней… и уткнулась в невидимый барьер, больно стукнувшись лбом. По барьеру прошлась рябь, и я ясно увидела отражение снежинок.

— Кощей! — возмущенно воскликнула я.

Даже обернулась, ожидая увидеть его за спиной, но хозяина терема нигде не было, а барьер — вот он, на месте, разделял нас с Дуней, отрезал её ото всего мира, оставляя наедине с Кощеевым испытанием. Он знал, что мы придём, знал и то, что я не останусь сидеть в комнате, и приготовил для меня лучшую ложу. Теперь я могла наблюдать, но ничем не могла помочь, и это оказалось куда унизительнее, чем быть запертой в комнате.

Дуня подбежала к барьеру, перепуганная, растерянная. Положила на него ладони, и я ответила тем же, словно хотела дотянуться до неё. Барьер оказался ледяным, и от пальцев по нему протянулись лучи снежинок.

— Спокойно! — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Это просто торты. Ты их уже делала. Всё получится.

Дуня помотала головой, показала на уши. Открыла рот, и до меня не донеслось ни единого звука. Проклятый Кощей! Его барьер глушил наши голоса, делая меня почти беспомощной. Я улыбнулась так, словно он мог меня видеть, и коснулась своей груди: “Я верю в тебя, Авдотья”.

Она постояла еще пару мгновений, потом вдруг стала серьезной и решительно кивнула. Прошла к столам, потом подняла голову и что-то громко объявила в воздух. Я не слышала ни слова, но догадывалась, что она сообщает Кощею, терему, всему волшебному миру, что приняла испытание. И оно началось.

Я прижалась лбом к прохладной невидимой стене, чувствуя, как под бьется пульс кожей. Я была пленником в ложе импровизированного театра, а на сцене разворачивалась главная пьеса.

Дуня, отбросив первоначальный страх, двигалась с новой, отточенной решимостью. Она теперь не бегала — действовала. Вот она, согнувшись, ловко раздула угли в зеве ближайшей печи, и алый отблеск заплясал на её лице, в каплях пота, уже проступивших на висках. Казалось, Дуня будила спящих каменных духов одного за другим, и те начинали дышать горячим ровным жаром.

Потом — ингредиенты. Она выстраивала их на столе, словно фигуры на шахматной доске: горшок с густой сметаной, золотистое масло, яйца, похожие на кусочки луны. И вот Дуня принялась замешивать тесто, и я сквозь барьер почти физически чувствовала это напряжение мышц, эту ритмичную, утомительную работу. Дуня делила тесто, взвешивала его на глаз, отрывая и отщипывая с древней, врожденной точностью, и три одинаковых шара легли на присыпанные мукой противни.

Когда коржи отправились в нутро печи, началась вторая часть пьесы. Крем. Дуня взяла глубокую деревянную миску, в которой смешала ингредиенты, и пучок тонких, расщеплённых на концах прутьев — подобие венчика. Её руки взметнулись в бешеном, монотонном движении. Дуня взбивала, и мускулы на её тонких руках напряглись веревками, дыхание стало прерывистым, но она не останавливалась. Я, затаив дыхание, следила за её работой и иногда, когда миска поворачивалась, могла видеть, как жидкая белая масса наливалась объемом, густела, превращалась в воздушную, стойкую пену.

Наконец Дуня остановилась, замерла над миской на пару мгновений, будто ей требовалось время, чтобы прийти в себя. Вскинула взгляд. Её лицо светилось вдохновением и удовлетворением своей работой. Дуня широко улыбнулась мне и вдруг опустила руку в кармашек, откуда медленно достала берестяную коробочку. Я сразу узнала её: соль! Наше секретное оружие. Этот крем станет настоящим произведением искусства.

Дуня аккуратно открыла её, сунула пальцы внутрь, чтобы захватить совсем чуть-чуть, как я учила, и… пальцы дрогнули, а коробочка, перевернувшись, рухнула в густую кремовую пену.