Глава 14. Там, на неведомых дорожках

Укладываться спать, зная, что Дуня больше не придёт ко мне, было неуютно. В тот же день, как она выполнила испытание Кощея, радушные поварихи устроили маленький пир, а потом собрали Дуню в дорогу, упаковав ей в корзину хлеб с мясом и луком, пирогов и холодного кваса. Торты мы съели все вместе, все восемь штук; один бесследно пропал, и я подозревала, что его забрал Кощей.

Так что Дуня шла теперь где-то тенистыми тропинками, и Тёмный лес больше не задерживал её, а я осталась одна. Я сменила сарафан на ночную рубашку, велела огнезмейке погаснуть и забралась под одеяло. Оно пахло мылом, а в комнате было тепло и почти уютно, и я подумала, что всё не так уж и плохо.

Оставалось всего пять минут до того, как наказание Кощея начало исполняться.

Когда плеч моих коснулось холодное дуновение, я подумала, что это сквозняк. Нехотя выскользнула из-под одеяла, спрыгнула на пол — плиты оказались ледяные — и пошла проверить окна. Они были плотно закрыты.

— Эй, Зиппо, дай свет, — попросила я, постучав костяшками по стеклянному камину. Внутри заворчала огнезмейка, и чтобы она не сердилась, я скормила ей ставший бесполезным уклад про торты.

Когда в комнате стало светлее, я проверила все двери, и обычную и потайную, все стыки стеновых камней, но сквозняка не было. Казалось, комната выстывала сама собой, словно за окном была не ранняя осень, а полярная зима. Не в силах терпеть обжигающие даже сквозь войлок прикосновения плит, я запрыгнула обратно в кровать, замоталась одеялом, надеясь согреться. И первое время это помогало, но чем дальше, тем холоднее становилось в комнате, и невидимые морозные щупальца ползли в моё укрытие, обвивали лодыжки, заставляли мелко дрожать и клацать зубами. В полутьме на ощупь я достала из сундука теплые кофты, но и они помогли не надолго.

Когда холод стал невыносим, я начала сердиться. “Что это за условия проживания такие? — думала я, снова сползая с кровати. — Куда смотрит навье ЖКХ?” Добралась до двери, дёрнула ручку — закрыто. Снова, и с тем же результатом. Не отчаиваясь, я попробовала выбраться через потайной ход, но дверь его плотно входила в стену, надёжно запертая, и сколько бы я не царапала плитки окоченевшими пальцами, ничего не помогало.

Я огляделась в отчаянии, ища помощи.

— Кощей! — закричала я в пустоту. — Ты слышишь меня? У тебя батареи сломались, я замер… заю…

Последнее слово я произнесла медленно, осознавая наконец, что происходит.

“Не оставлю вокруг тебя и искры тепла, так что проклянёшь свою глупость трижды. Ты поняла меня, Василиса?” — так он мне сказал. Кощея ясно дал понять, что если я его не послушаюсь, он меня заморозит. И вот я помогла Дуне избавиться от старого контракта, а теперь была заперта в ледяной комнате.

— Ах ты ж... — у меня перехватило дыхание от бессилия, и тут же я взорвалась. — Кощей! — обрушила кулаки на дверь, с которой посыпался иней. — А ну открывай! Ты не можешь так поступить!

В воображении вспыхнула картинка: Кощей в кабинете среди старинных манустриптов, и на его лице нет ни единой эмоции, кроме лёгкого, почти незаметного намёка на торжество в уголках губ. И эта фантазия подкосила меня больше, чем самый лютый мороз.

“Ладно. Хорошо, — подумала я, остывая изнутри куда быстрее, чем снаружи. — Больше ты от меня и звука не услышишь”.

Тишина, что воцарилась после моего решения, оказалась гуще и тяжелее мрака. Она давила на уши, как вода на глубине. Я перестала кричать или стучать. Я просто замолкла.

Мой протест должен был быть полным.

Я сгребла на кровати всё, что могло хоть как-то согреть: одеяло, покрывало, даже занавески, сорванные с окна, которое теперь было слепым ледяным щитом. Устроила нечто вроде гнезда у самой спинки кровати, поближе к окнам, ночи за которыми была теплее, чем моя комната. Огляделась в поисках ещё чего-нибудь тёплого и увидела огнезмейку.

Маленькое магическое создание, его огонь мог гореть ярко, но совсем не грел. Моя личная зажигалочка Зиппо дрожал сейчас в камине, как в ледяном аквариуме, и едва-едва светился. “Проклятый Кощей со своей магией!” — с досадой подумала я. Не было во мне любви ни к змеям, ни к ящерицам, какие-то глубинные рефлексы заставляли их бояться, но я никак не могла оставить зверька замерзать в одиночестве, поэтому решительно сунула руку в камин и отвернулась, готовая терпеть слизкое прикосновение.

Ничего не произошло. Я посмотрела на Зиппо, тот жался в углу и с таким же страхом пялился на меня.

— Ну же, давай, — потребовала я. — Заползай. Замерзнешь тут один.

Я не была уверена, способен ли магический зверек окоченеть, но проверять не хотела. Зиппо смотрел на меня еще несколько секунд своими маленькими немигающими глазками, а потом нерешительно забрался на руку. Он оказался вовсе не слизким, а прохладным и шершавым, но я всё равно дёрнулась, поддавшись панике. Голубой огонь не жёг, а только покалывал кожу.

Я вытащила Зиппо из камина и вместе с ним забралась на кровать, в своё импровизированное гнездо, поджав окоченевшие ноги. Дрожь стала постоянной, мелкой, неконтролируемой. Зубы выбивали дробь, и я стискивала челюсти, пока не начинала чувствовать боль в висках — лишь бы заглушить этот стук.

«Это не боль, — твердила я себе, впиваясь взглядом в смутные очертания двери. — Это... некомфортные рабочие условия. С ними можно справиться. Нужно только распределить ресурсы».

Зиппо сначала ползал по “гнезду”, а потом устал или окончательно замерз, заполз ко мне на шею и свернулся на ней голубым ожерельем, погасив огонь. Такое соседство не грело тело, но мне становилось легче на душе: я чувствовала, что не одинока.

Время текло странно, растягиваясь и сжимаясь. Я то проваливалась в короткий, тревожный сон, где меня преследовал злой смех мороков, то просыпалась от того, что тело сковывало новой волной леденящего спазма. Я терла руки, дышала на побелевшие пальцы, пытаясь представить, что от моего дыхания исходит пар. Его не было.

К утру я уже не дрожала. Холод проник так глубоко, что стал чем-то вроде новой реальности. Я сидела, обхватив колени, и смотрела перед собой пустым взглядом. Мысли текли медленно, как патока.

«Он думает, что сломает меня. Что я буду плакать и умолять. Но я не Дуня, которую можно запугать. У меня есть система. А система либо адаптируется, либо...»

Я не договорила даже мысленно. Просто упрямо сглотнула комок холодной слюны. Наверное, стоило молить о прощении, я почему-то была уверена, что Кощей снисходительно бы помиловал моё несчастное тело и выкрутил магический радиатор обратно. Но я скорее умерла бы от переохлаждения, чем пошла бы к нему на поклон. Упорство, раздражение и гнев бурлили внутри даже тогда, когда мысли слиплись в невнятный ком, и только благодаря им я продолжала бороться с холодом.

В состоянии какого-то отупения я смотрела вперёд и не сразу поняла, почему щель между ставнями вдруг стала ярко светиться. Первой мыслью было воспоминание о Файрлайт, что она нашла меня и заберет таки мою неудачливую душу с собой. “Ты и это тело профукала”, — наверняка сказала бы она. Но Фэйрлайт не появлялась, и тогда я поняла, что за окном вовсе не ангелы, а рассвет. И как и полагается любому злому заклинанию, Кощеев холод стал сдавать с криком петухов. Он просачивался сквозь плиты пола и стен, утекал через ставни и камин. Вскоре в комнате стало терпимо.

Я свернулась калачиком в своём гнезде из подушек и одеял и наконец уснула.

* * *

Когда два дня спустя Кощей прислал за мной почтового зомби, я решила, что он хочет проверить действие своего воспитания, поэтому шла на встречу в боевом настроении. Новых служанок ко мне не приставили. Наверное, Кощей боится, что я кого угодно подобью на восстание — мстительно думала я. Но вот уже второе утро в моей светлице лежало готовое одеяние, в ковше меня ждала тёплая вода, а на столе — нехитрый завтрак. Тарелки исчезали так же незаметно, как и появлялись, и я все никак не могла уловить момент, когда это происходит.

На сундуке лежало красивое голубое одеяние, расшитое бисером, но я его без сомнений отвергла. Вместо него я откопала красный сарафан с черными и желтыми узорами, и смотрелся он вполне мрачно для того, чтобы устроить головомойку одному бесчувственному чурбану.

Когда два дня спустя Кощей прислал за мной почтового зомби, я решила, что он хочет проверить действие своего воспитания, поэтому шла на встречу в боевом настроении. Новых служанок ко мне не приставили. Наверное, Кощей боится, что я кого угодно подобью на восстание — мстительно думала я. Но вот уже второе утро в моей светлице лежало готовое одеяние, в ковше меня ждала тёплая вода, а на столе — нехитрый завтрак. Тарелки исчезали так же незаметно, как и появлялись, и я все никак не могла уловить момент, когда это происходит.

На сундуке лежало красивое голубое одеяние, расшитое бисером, но я его без сомнений отвергла. Вместо него я откопала красный сарафан с черными и желтыми узорами, и смотрелся он вполне мрачно для того, чтобы устроить головомойку одному бесчувственному чурбану.

Кощей ждал меня в том же кабинете, где на полках пылились бесценные тексты, а в золотых лучах осеннего солнца плясали пылинки. Он выглядел обыденно, так, будто не морозил меня целую ночь и вообще был ни при чём.

— А, Василиса, — проговорил он, отрываясь от берестяной грамоты. — Провела ли ты ночь в плодотворных размышлениях о почтительности?

Я встала посреди ковра, сжимая кулаки в складках своего самого боевого сарафана.

— Размышления были. В основном, о том, что ты — первоклассный…

— У нас появилась... внешнеполитическая необходимость, — бесцеремонно перебил он. — Баба Яга проявила к тебе интерес. Настолько настойчивый, что подкрепила его партией заморских специй, которые я искал несколько лет.

Я вздохнула. Так вот оно что. Кощей не хотел меня видеть, но его вынудили.

— Она потребовала тебя в гости, — он произнёс это с лёгким отвращением, будто признаваясь в своей слабости. — И я, по стечению непреодолимых сил, был вынужден согласиться. Так что вмени себе в обязанность… лицедейство приветливой гостьи.

Будь на то личная воля Кощея, я бы отказалась. Упиралась пятками, вцепилась зубами в его базальтовый стол, но не послушалась бы приказа. После того, что он устроил мне прошлой ночью, я бы не пошевелила пальцем даже ради самой мелкой его просьбы. Но Кощей сидел с таким недовольным лицом, что отказать ему было невозможно. Даже осознавая, что это может быть уловкой, я готова была сунуть в неё голову, лишь бы и дальше видеть его раздраженное неудовольствие.

— Когда могу отправляться? — спросила я.

Он вздохнул.

— Вот бы тебе такое рвение в соблюдении моих правил, — Кощей открыл ящик стола и достал оттуда две вещи, два странных и вместе с тем классических артефакта: моток ниток и череп на палке. — Тёмный лес по моему приказу тебя не тронет, но в нём водятся дикие силы. Эти вещи помогут тебе добраться до избы на курьих ногах в безопасности. Как подойдёшь к лесу, брось на землю этот моток и следуй за ним неустанно. Он выведет тебя к Бабе Яге. Если в лесу вдруг непроглядно станет, прошепчи черепу “светоч, гори”, и он осветит тебе путь. Всё понятно?

Я рассеянно кивнула, с восторгом и трепетом касаясь волшебных вещей. О них я читала в книжках, смотрела в сказках, но видеть их перед собой, иметь возможность коснуться и проверить в действии — это был ни с чем не сравнимых опыт. Вновь возникло острое чувство нереальности происходящего, которое чуть притупилось за последнее время, и по жилам растеклось шипучее волнение. Я наклонилась и тихонько шепнула:

— Светоч, гори!

Глаза черепа тут же вспыхнули жёлтым огнём, и два луча пролегли поперек кабинета и уткнулись в каменную полку.

— Василиса, можно посерьезнее? — Кощей нетерпеливо щёлкнул пальцами, и череп погас.

Я выпрямилась, пряча улыбку.

— Зайди на кухню, попроси с собой в дорогу еды и гостинцы для Яги. Просто так, с пустыми руками, к ней не ходят. Может решить, что ты сама гостинец, — продолжал напутствовать меня Кощей. — Избушкой вертеть не соглашайся, а если Яга сама повернёт, то не выходи, пока изба не встанет, как прежде. Потому что с другой стороны выход в навь, а ты не готова к ней.

— А-ах, то есть вот эта присказка “избушка, повернись ко мне задом, к лесу передом”...

— Да, открывает путь на ту сторону, — важно кивнул Кощей. — Главное, помни: Баба Яга — проводник в навь, но не только проводник, но и привратник, а ещё и главное испытание для души. Поэтому будь осторожна… Василиса! — возмущенно воскликнул Кощей и стукнул ладонью по столу, потому что я снова шепнула светочу, чтобы он горел, и теперь хихикала, глядя, как сердится Кощей. — И Мораны ради, не суй магические артефакты за пояс. Всё, иди! Иди с глаз моих. Если навь тебя проглотит, покой хотя бы настанет.

Впервые за долгие дни я покидала терем Кощея, на этот раз через парадный выход, по крыльцу под шатровым куполом, по дорожке, выложенной неровным камнем. С левой стороны разлилась пронзительная синева озера, и на его берегу, наслаждаясь последним тёплым солнышком, расположились царевны. Двоих я знала: нежная Златослава, похожая на бьющий из-под земли прохладный ключ, и наблюдающая за всеми Марья. Двух других я видела в первый раз. Стоило мне показаться на дорожке, как царевны тут же обернулись ко мне, и Марья посмотрела прямо и строго. Я помахала, и она сдержанно кивнула. Не знаю почему, но мне не захотелось подойти к ним и поболтать, хотя мы все оставались пленницами. Просто в голове возникла странная мысль: я больше не такая же, не равная им. Хорошо это или плохо, я не знала, поэтому просто поспешила дальше, радуясь, что царевен продолжают выпускать на прогулки.

Лес встретил меня торжественной полнотой звуков. Деревья не вставали стеной, кусты не цеплялись за юбку, а прогретый солнцем воздух был напоен ароматом хвои, прелых листьев и влаги. В кронах щебетали невидимые птицы, и мне казалось, что они приветствуют меня. Всё вокруг было чудно и странно. В прошлой жизни я была городским человеком, эдакий леопард каменных джунглей. У меня даже была шифоновая блузка и брюки той опасной пятнистой расцветки, которая неизменно балансирует между стильным акцентом и пошлой безвкусицей. Я знала город наизусть: какие места показать иностранным партнёрам, чтобы они восхитились, но не устали, где лучше поужинать на первом свидании, а какие места лучше избегать. Город был моим морем, а я в нём — акулой, которая безошибочно узнавала хрупких жертв и других хищников.

Но лес настоящий оставался для меня загадкой. Он казался опаснее трёхполосного движения и панорамных окон в небоскрёбах. Лес таил в себе тайны и первозданную, необузданную силу, которая могла покорить даже опытного лесника, не то что такого профана, как я. Поэтому, стоило деревьям за моей спиной сомкнуться, как я тут же выпустила на землю дрожащий клубок. Тот замер, словно принюхиваясь, потом нетерпеливо подпрыгнул следи папоротников и поспешил в глубину леса, лишь мелькая то тут, то там красной искрой. Я поспешила за ним.

С каждым шагом лес становился все более дремучим и темным, а запахи в нем все более густыми. Слева деревья расступились, и я видела залитую светом поляну, на которой паслись золотистые олени. Они дружно поднимали головы и провожали меня взглядом, а в следующую секунду деревья смыкались. Я бежала дальше, стараясь не сводить глаз с красного клубка, но открывалась поляна на этот раз с правой стороны, сплошь усыпанная брусникой, словно нерадивая рукодельница рассыпала по зеленому ковру бусины. А клубок прыгал, звал за собой, и эта поляна тоже скрывалась, а я продолжала идти все глубже и глубже. Поляны с чудными зверями, рядами грибов и рубиновой брусникой оставались позади, как забытые сны. А впереди лес наступал, становясь всё дремучее, всё плотнее. Он был тёмно-зелёным и коричневым, насыщенным влагой недавних дождей и таил в себе какую-то печаль, звенящую тоскливую ноту приближающейся осени. Воздух густел, наполняясь запахом влажного мха, перегноя и чего-то древнего, незнакомого. Вскоре ни один луч солнца уже не пробивался сквозь сплошной полог листвы. Тьма стала осязаемой, давящей. Я наконец вспомнила о черепе. «Светоч, гори!» — и два луча вырвались из глазниц, упёршись в тьму впереди, как прожектора. Они не только освещали путь, сколько пробивали в мраке узкий дрожащий тоннель. Тонкие березки и осинки сменили вековые дубы и ели, толстые стволы покрывал мох, корни взрывали подстилку, изгибались над землей, завязывались в узлы. Лес полнился звуками, шорохами, вздохами. Тут и там мелькали глаза, большие и круглые, любопытные, зловещие. Каждую секунду казалось, что кто-то наблюдает за мной, ждет, пока я оступлюсь, сойду с тропы и тогда…

Избушка выросла, словно из-под земли. Клубок выкатился на поляну перед ней, по дорожке добрался до оградки, перепрыгнул через неё и остановился. Я же замерла на границе поляны, как завороженная.

Настоящая изба на курьих ножках. Она отличалась от реконструкций так же, как болонка отличается от волка. Небольшой добротный сруб с крышей, покрытой мхом, стоял на толстых птичьих ногах, темно-желтых, почти коричневых, с глубокими тёмными складками на коже. Ноги эти заканчивались когтистыми лапами, которые хищно впивались в землю. Избушка смотрела на меня тёмными проёмами двух оконцев, а дверь, похоже, была обращена к лесу.

Я открыла калитку — она протяжно заскрипела — и прошла за ограду. Потопталась на тропинке в нерешительности, потом откашлялась.

— Гм! Уважаемая избушка! Настоящим уведомляю вас о необходимости предоставить точку входа для проведения переговоров с уполномоченным представителем Кощеева царства, коим являюсь я, Василиса. Предлагаю совершить ротацию на сто восемьдесят градусов!

Я замолчала, ожидая реакции. Ничего. Даже птицы в лесу, казалось, перестали щебетать, чтобы понаблюдать за этим унизительным зрелищем. По щекам пополз предательский румянец. Где-то в глубине души зашевелилось давно забытое чувство — стыд. Стыд за свою неуклюжесть, за свою попытку натянуть бизнес-процессы на живую, дикую сказку.

Я глубоко вздохнула, сдаваясь. Плечи мои обмякли. Я закрыла глаза, отбросила всё: и менеджмент, и гордость, и попытки быть кем-то, кем я не была в этом лесу. И из глубины памяти, сквозь годы и наслоения прагматизма, прорвалось то, что знала любая девочка в моём детстве.

Голос мой стал тише, почти шёпотом, но слова прозвучали так же ясно, как если бы я кричала:

— Избушка-избушка… встань к лесу задом, а ко мне передом.

Раздался оглушительный, сухой скрип, будто скрипели суставы мира. Избушка повернулась на своих мощных ногах, и теперь тёмный проём двери смотрел прямо на меня, словно приглашая войти. Сказка сработала. Не документ, не приказ, а сказка. И в этот момент я впервые ясно увидела, что мой менеджмент в этом мире обречён быть гибридным. Либо он будет наполовину состоять из магии, либо не будет работать вовсе.

— Кто избушку мою ворочает, покой мой нарушает? — раздался скрипучий голос, и на пороге появилась Баба Яга. Вид её был столь каноничен и сказочен, что я искренне удивилась: да не может быть.

— Здравствуй, многомудрая Бабушка Яга, — протянула я, совершая глубокий поклон. С этой женщиной в лохмотьях, с выдающимся горбатым носом и жёлтым клыком над верхней губой умничать совершенно не хотелось. — Зовут меня Василисой Прекрасной, вот, гостинцев тебе принесла.

Баба Яга окинула взглядом полянку перед избой, вздрогнула, заметив меня. Потопталась на месте, приглядываясь, а потом вдруг повеселела.

— Ишь, и взаправду Василиса! — радостно проскрипела она. — Пришла таки! Ну так не стой, проходи, гостьей будешь…

Я оглянулась на лес, как будто он мог мне в чём-то помочь, но тот молчал, и я решилась последовать за бабкой. Дверь со скрипом отворилась сама, пропустив меня внутрь, и захлопнулась деревянным стуком. Воздух ударил в нос — густой, сложный, сотканный из запахов сушёных трав, древесной смолы, пыли веков и чего-то кисло-сладкого, напоминающего забродившие ягоды.

Большую часть избушки занимала русская печь. Исполинская, белёная, похожая на пузатый курган, она уходила в темноту под потолок. Её утроба была наполовину скрыта заслонкой, и из неё лился жар и тусклый багровый свет, озарявший большой рассохшийся стол с дорожкой посередине и лавку перед ним. Стены были сплошь утыканы полками, заполненными жуткими сокровищами: склянками с мутными жидкостями, связками сушёных кореньев, причудливыми керамическими кувшинами. Повсюду висели пучки трав, развешаны были лоскуты тканей, а в углу, на огромной дубовой столешнице, лежала раскрытая книга в потрёпанном кожаном переплёте. Страницы её пожелтели, а буквы, казалось, шевелились в полумраке.

Но главным впечатлением были черепа. Они служили не для украшения, а имели самое что ни на есть практическое назначение. Черепа мелких существ — птиц, грызунов, даже один человеческий — висели на гвоздях и стояли на полках, и в их глазницах теплился мягкий, живой свет, заменяя собой свечи и лампады. Они освещали избу своим призрачным сиянием, и от этого становилось и жутко, и спокойно одновременно.

Большой чёрный кот, протиснувшись в дверь, лениво вспрыгнул на полати, свернулся клубком и уставился на меня своими горящими глазами, завершая картину. Баба Яга проковыляла к нему, запустила скрюченные от страрости пальцы в густую шерсть, приговаривая:

— Ой ты, котенька-коток, ой ты, чёрненький бочок… Васенька мой, Васенька. Проголодался, подлец? Сейчас, бабушка тебе сметанки положит, кровопийца мой ненаглядный.

Охая и ахая, Баба Яга полезла под лавку у печи.

— Бабушка, давайте помогу, — вызвалась я.

Она посмотрела на меня подозрительно, а потом милостиво разрешила:

— Помоги, коль не шутишь.

Я заглянула под лавку. Мне показалось, что пространство там искажается, вытягиваясь в бесконечность, и вся бесконечность эта была заставлена кувшинами, горшками, склянками, мисками и прочей утварью. Я видела даже старый ухват, рукоять его уходила в темноту и терялась там.

— Ты сразу же увидишь, горшочек глиняный, белой тряпицей укрытый да бечёвкой перемотанный, — подсказала бабка.

Действительно, совсем рядом я увидела такой горшок. Вынула его, стараясь игнорировать странное шевеление в глубине, где и глубины-то никакой быть не могло, и передала его Бабе Яге.

— Вот спасибо, голубушка, вот услужила. Васеньке нашему сметанка будет свежая да жирненькая, — с этими словами она отложила в плошку коту порцию сметаны с горкой и поставила на пол.

Васенька открыл один глаз, оценил угощение и тяжело спрыгнул с печи. Потянулся, выставив длинные пушистые лапы, вальяжно зевнул, а затем неспешно прошествовал к миске, словно делал нам одолжение, и принялся слизывать сметану, громко чавкая.

Баба Яга занялась своими делами: достала горячую воду, залила какой-то настой в кувшине — по избе поплыл густой травянистый запах, — отправила в печь чугунок. Поправила дорожку на столе, напевая что-то мрачное и тягучее. И как будто вовсе про меня забыла.

— Баба Яга, вы хотели меня видеть? — аккуратно напомнила я о себе. — Я вам могу чем-то помочь?

Старушка взглянула на меня выцветшими глазами так, словно вспоминала, а кто я такая, а потом усмехнулась:

— Это тебе нужно меня видеть. И я тебе помочь могу, токмо покуда ты дотумкаешь до этого, позднёхонько будет.

Я растерялась, нахмурилась.

— Что-то случится? Мне угрожает опасность?

— Очумела что ли? — сплюнула бабка. — Живёшь в Кощеевом тереме, дружбу с мороками водишь, к Бабе Яге гостинцы носишь. Ясно, как день, что опасность вокруг тебя обретается. Только дело не в том, не в том…

Я почтительно молчала, ожидая продолжение, но Баба Яга как будто снова обо мне забыла. Она достала миску и принялась разбирать мухоморы. Грибочки у неё были собраны все маленькие, ладненькие, как с картинки. Василий закончил расправу над сметаной и вернулся на полати — вылизываться.

— Бабушка Яга? — снова позвала я.

— Ась? А, Василиса Краса, длинная коса. Да-да, у Кощея под боком живёт, а про него ничего не ведает. Хе-хе-хе, — смех у старухи вышел сухим и резким, похожим на карканье вороны.

— Кощей — психопат с одержимостью правилами, которые он сам и придумывает, — несколько резко ответила я, уязвлённая её хихиканьем. — Это всё, что мне нужно о нём знать.

— Хе-хе, — откликнулась Баба Яга и отвернулась к мухоморам.

Некоторое время мы молчали. Она закончила с грибами и принялась складывать дрова в клеть в печи, я наблюдала за тем, как Василий лихо забросил длиннющую лапу за ухо и вылизывает живот. Любопытство, то самое, что сгубило не одну кошку, начало подтачивать меня, зудеть комаром, заставило нервно теребить подол сарафана. А бабка тем временем без спичек подожгла дрова — тревожные оранжевые отсветы разлились по стенам сруба — и взялась за тесто.

— Уродилася я, — завела она скрипучим голосом, — как в поле-е былинка. Никто замуж не берёт…

— Ладно, хорошо! — воскликнула я. — Что там с Кощеем?

Баба Яга сверкнула белёсым глазом, цыкнула страшным зубом.

— Кощеева судьба бежит сквозь лес, корнями путается, инеем покрывается. Ведаю я не всё об нём, но многое. И поведать тебе готова, токмо за всё плата требуется.

Началось. Насколько я помнила из сказок, плата была особым пунктиком у всех персонажей, и как правило, исчислялась вовсе не монетами. Достаточно вспомнить, как один белоголовый ведьмак просил то, что “найдёшь у себя дома, вернувшись, но чего не ожидаешь найти”. Правила таких сделок стоило уточнять особо тщательно.

— Хорошо, и какова цена Кощеевых тайн? — спросила я тем самым тоном, с которым обсуждала условия очередной сделки, как правило, убыточной для той или иной стороны.

— Ха-а, сущая безделица, — прошамкала Баба Яга. — Ты и не заметишь.

— А подробнее?

Она взяла мою косу, пропустила по руке, перебирая пальцами толстые пряди; пальцы её, скрюченные, узловатые, были длинными и наверняка когда-то очень красивыми.

— Всего-то прядь твоих волос, — и после этих слов в другой руке её хищно сверкнул большой серп.

Я невольно отшатнулась. Холодок пробежал по спине Каждая сказка, которую я когда-либо слышала, учила строго: никогда, ни за что, ни при каких условиях не отдавай ведьме частицу себя. Волосы, ноготь, капля крови — это верные ключи к твоей душе.

«Но я не из сказки, — со злостью подумала я. — Я из мира, где есть юристы и договоры». И эта мысль показалась мне таким спасением, что я ухватилась за неё, как утопающий за соломинку.

— Гм! Слышала я, что волосы можно использовать в колдовстве, — хоть я и храбрилась, а голос звучал сипло. Я отобрала у Яги косу. — Если хотите прядь моих волос, так заключим договор!

— Боишься меня, Василисушка? Мнишь, бабка тебя в лягушку превратит аль порчу наведёт?

— Не сердитесь, бабушка, но по-другому не приучена. Опыт негативный в избытке имеется, — в тон ей ответила я. — Вам же волосы нужны не для того, чтобы вред мне причинить?

Баба Яга задумчиво провела ногтём по лезвию серпа. Раздался тонкий неприятный звук.

— Вред, польза… — Она усмехнулась. — Дитятко, для такого семени и земля должна быть под стать. А в какую именно землю упадёт семя — это уж бабка не ведает. Смотря что за вред почитать...

Я откашлялась и предпочла встать, чтобы держаться подальше от опасного серпа. Василий покружил по доскам, утаптывая спальное место, и свернулся на них клубком. За окном сумерки сменились густой ночью, и жидкий свет, льющийся из избушки, выхватывал из темноты длинные ветви, похожие на скрюченные пальцы. Баба Яга высыпала на стол куски ладной бересты, с тихим стуком посыпались костяные палочки.

— Значит, так, — сказала я громко, стараясь отогнать пугающие видения, — пишите: договор передачи пряди волос (далее — биоматериал) от Василисы Прекрасной (далее — Заказчик) Бабе Яге (далее — Исполнитель). Записали?

— Да уж записала, — оторвалась от бересты Бабы Яга.

— Исполнитель обязуется не использовать, не передавать и не допускать использования биоматериала с целью наведения порчи, сглаза, болезни или иного вреда на жизнь и здоровье Заказчика.

— Травить, значица, нельзя? — лукаво уточнила Баба Яга.

— Нельзя! — отрезала я. — Также с целью превращения Заказчика в животное, насекомое, нежить или иную тварь, лишения Заказчика воли, разума или памяти.

— Это вот ты зря, — заметила она, вырезая на бересте буквицы. — Люди бы жизнь отдали, чтобы горести свои позабыть.

— А также, — с нажимом продолжила я, — с целью причинения Заказчику материального ущерба путём поджога, потопа или иного стихийного бедствия.

— Всё аль ещё чего добавишь?

— И это… чтобы был пункт о неразглашении! — добавила я.

— Ой, какая привередливая! — Яга покачала головой, но дописала. — “Не разбалтывать по кабакам да на посиделках, коли Заказчик того не пожелает”. Всё ль упомнила?

— Вроде да…

— Допишу от себя, милая. «А также не насылать прыщей, перхоти, несварения живота и прочих бытовых неприятностей». Довольна? А то, не ровён час, икнешь — побежишь на бабку Кощею ябедничать, — и цыкнула страшным зубом.

— Один последний пункт, — сказала я твёрдо. — “В случае нарушения любого из условий договора он считается расторгнутым, а все обязательства и долги Заказчика — аннулированными”.

Баба Яга внимательно на меня посмотрела, и весёлые чертики в её глазах сменились на любопытство, но продлилось оно всего миг.

— Умница. Слово за слово, а выходит — крепкая стена. Ладно, чёрт с тобой. — Она капнула на бересту темно-желтым воском и поставила на нём свой оттиск — летящую ступу. — Подписывай, краса. Бабка своё слово держит. Уж и потравить никого на досуге нельзя, все правила, все уставы...

Я взяла костяную палочку. От договора пахло деревом, болотом и почему-то грозой. Настоящей, взрослой магией. И в тот миг я чувствовала себя не пешкой, а гроссмейстером, переигравшим саму Судьбу. Я и представить себе не могла, что всё моё превосходство — диплом, интернет, весь мир под кончиками пальцев — было лишь наивным детским лепетом перед лицом тех правил, по которым играли здесь, в Тёмном лесу.

Впрочем, не будем забегать вперёд. Вернёмся в маленькую избушку в сердце Тёмного леса, где наивная гостья и старая ведьма заключили свой первый договор. За окном поднялся ветер, ветви ударили в окно, забранное то ли слюдой, то ли какой-то плёнкой, и тени пугали до колючих мурашек.

Я обернулась в тот самый момент, когда Баба Яга занесла надо мной серп. Оранжевый свет, вырываясь из глубин печи, осветил её старое нечеловеческое лицо, и белёсые глаза, и страшный клык, торчащий над верхней губой. Я успела ахнуть, а может, мне только показалось, и в следующее мгновение раздался тихий шорох: серп перерезал тонкую прядь моих волос. Яга дёрнула волоски, и они золотыми нитями повисли у неё в кулаке. Внутри всё сжалось от острого чувства потери, словно что-то важное навсегда отделилось от меня.

— Вот и условились, красна девица, — протянула она, заворачивая волосы в грязную тряпицу. — Вот и условились.

Я вжалась в стену, прижимая к себе пострадавшую косу, словно ручного зверька. По спине катился ледяной пот, сердце ухнуло вниз и билось там часто и глухо. Я со всей ясностью осознала, что не могу защититься от злой воли Яги и жива лишь потому, что на то было её желание.

— Ты чегось там жмёшься, а? — спросила она, оборачиваясь, и в её глазах снова заплясали знакомые чертики. Она снова напоминала скорее старую деревенскую бабушку, нежели лесную ведьму. — Аль серпика испужалась? Да не бойсь, он у меня для красоты, для остроты. Для травы да кореньев. Ну, иногда и для волос пригождается. Иди, садись, милая. Сказы будем сказывать.

Зачем пришла, я уж и позабыла давно: заворожила меня избушка, запутала древняя ведьма. Но послушно кивнула, опускаясь на лавку. Огромный Василий заворчал, переворачиваясь на другой бок. За стенами надсадно взвыл ветер и снова затих. Баба Яга налила мне деревянную кружку ароматного отвара и подвинула ближе.

— Давнёхонько то было, — начала она, — да только была я ужо не Ягиней — Ягой, и изба моя на курьих ногах стояла, и лежала я на печи, носом в потолок упиралася. Однажды отправилась я в срединное царство Нави за водой живой да мёртвой. Шла по полю, пеплом усыпанному, воздух мёртвый носом втягивала — глядь! Стоит добрый молодец. Высотой неполные три аршины, волосы да лохмотья ветер треплет. Ну, думаю, нового гостя Навь уродила, ладного-складного, а он вдруг дрогнул да ко мне пошёл. Присмотрелася я — батюшка Вий! В груди-то у него сердце живое теплится — один такой огонёк во всей этой мёртвой тьме. И видно было, как оно сквозь рёбра бьётся, словно птица, попавшая в западню. Откуда ж в Нави живому человеку взяться? Подошёл ко мне он, навис тенью грозной. “Намаялся, горемычный? — спрашиваю. — Водицы мёртвой хочешь? Вмиг успокоишься”. А он мне и скрипит в ответ голосом нечеловечьим: “Не для того я, бабушка, десять лет в Нави за жизнь свою сражаюся”. Десять лет, слышала? — Баба Яга поднесла к губам кружку и шумно втянула отвар. — Навь же — место гиблое, туда живым путь заказан. А Кощей там цельных десять лет провёл. Да и не звали его Кощеем тогда.

— А как звали? — тихо спросила я.

— То не моя тайна, — ответила Баба Яга, блеснув в мою сторону хитрым глазом. — Кто имя истинное знает, сердцем повелевать может. Потому Кощеем для тебя он был, Кощеем и останется.

Сердцем повелевать… Эти слова впились в мою память, а может, в сердце — где уж разобрать.

— Волосья у него ужо длиннющие были и белые, как снег. То седина, но хуже, глубже, от самого сердца исходит. Оттого всё, что Кощей по ту сторону навидался. Кожа белая, что у мёртвой девицы, а на руках во! Когти, как у птицы Сирин. И пальцы сами чёрные, потому что золу да угли разгребал в поисках спасения да все себе там и пожёг. А глаза-глазищи! Белые, словно выжженные. Уж чего Кощей такого в Нави повидал, я не ведаю, да только выело оно ему глаза хуже настоя муравьиного. Вот такой добрый молодец встал передо мной, как лист перед травой, и стоял, не шелохаясь и меня не боясь. “Пойдём, — сказала ему я, — выведу тебя, коль выжил”. И вывела. Думала, подохнет аль в тварь болотную обернётся, человеческое всё растеряв. А Кощей сразу во главе Тёмного леса встал, Хозяина болот победив, да кому тягаться с его силою морозною? Терем чёрный поставил да правила учинил, что для лесных духов, что для людей. Так и живём. Он своим царством, я своим лесом. И с тех пор ни один живой, кроме тебя, не смел перечить Кощею Бессмертному. Потому что все прочие, кто пытался, давно стали прахом под крылами его воронов.

— И что, никогда Кощей из Леса не отлучался? — спросила я. Рассказ, казавшийся таким простым, заворожил меня, заставив позабыть собственные страхи, и теперь я попивала настой, не в силах оторваться от него.

— Отчего ж? Баловался иногда. То в Богдойское царство отправится, к манзам своим разлюбимым да демону-змею, то в Горецию, а то в само Междуречье отправится, — Баба Яга махнула рукой, словно речь шла о нерадивом внуке. — Да только всегда возвертался и к правлению возвращался, а нам большего и не надо. И было так век за веком, век за веком. До недавнего времени.

— И что произошло недавно?

Баба Яга глазом белёсым зыркнула, зубом цыкнула.

— Ворог появился у него. Нехороший, нечестный ворог, но сильный, как сама земля. Кощей-то попривык к своему бессмертию, да только у всего в этом мире конец есть, даже у самой бескрайности. И у Кощея есть, да только возгордился он, запамятовал. А есть те, кто помнит.

Во рту вмиг пересохло. Я подалась вперёд, спросила сиплым голосом:

— Враг этот, это он бочки с селёдкой подорвал?

Яга замотала седой головой.

— Про рыбов ничего не ведаю. Да только в недоброе время ты в Кощеев терем угодила, Василисушка. В недоброе.

Я умолкла. А что тут ещё добавишь? Хорошего времени для переселения в чужое тело не бывает, а уж обстоятельств — тем более. Но как говорил Авраам Линкольн, сдаваться нельзя не только после первого поражения, но и после сотни, поэтому всё, что я могла позволить себе, — это короткий меланхоличный перерыв в тесной избушке на курьих ножках посреди большого и страшного леса. В печи горел огонь, отблески его танцевали по шестку печи, на полатях возлежал Василий, развалившись во всю свою богатырскую длину, а Баба Яга напротив как будто и вовсе забыла обо мне.

— Русская головка, думы без конца, — завела она себе под нос, — ты о чём мечтаешь, девица-краса?..

А вместе с песней наполнялось моё сердце смутной тревогой. Не сиделось мне, не терпелось, внутри стало горячо и муторно. Я и так повернулась, и по-другому, руки на коленях сложила, косу переплела, да всё не то. Надо мне было бежать, а куда, зачем — не знала. Вся эта изба на курьих ногах, и Баба Яга, и громадный её кот, каждая скляночка, каждая веточка — всё было ожившим мифом, сотканным из сказаний, намёков и старины, и не было мне места среди них. Мир этот пожирал меня, такую правильную, рациональную и строгую, логичную и эффективную. Я сидела на лавке, сжав зубы, и мне казалось, что стены медленно, но неумолимо сжимаются, что если я останусь, то они раздавят меня, поглотят, превратив в ещё одну местную диковинку.

Наконец я не выдержала, вскочила с места. Замешкалась под пристальным взглядом Яги, а потом сообразила отвесить ей поклон.

— Спасибо, Бабушка Яга, за кров, за тепло спасибо, и за эту… мудрость твою бесконечную.

— А ну, хватит поясничать, — строго приказала Яга, пристукнув костяной ногой. — Говори, как человек, чего удумала?

Мне даже обидно стало: я же от всей души.

— Мне идти пора, бабушка.

— Куды идтить? Ночь на дворе, — она с кряхтеньем поднялась, закопошилась у печи. — Сейчас поешь, попьёшь да спать ляжешь, всё чин по чину, а утром уж понесёшься, куды тебе надобно.

В словах её была логика, но от одной мысли о ночёвке на границе миров внутренности мои скрутило тугим узлом.

— Не могу, бабушка! Чувствую, что идти мне надо.

— Чует она, — проворчала Яга. — Больно сидалище у вас, у молодых, беспокойное. Слышишь, Васенька, не по нутру ей дом наш, — Васенька лениво зевнул и продолжил смотреть свои кошачьи сны. — Ну, как знаешь, девица-красавица, токмо всё одно бродить посреди ночи без защиты не дело. Вот, возьми клубок свой путеводный.

Я взяла из скрюченных пальцев красный клубок, который помог мне найти дорогу до избушки на курьих ножках, а Баба Яга тем временем сорвала с потолка связку трав, которых там висело огромное количество, ловко подожгла от черепа и принялась окуривать меня густым горьковатым дымом. Он вился вокруг меня кольцами, оборачивался удавкой вокруг шеи, щекотал ноздри, и я чувствовала, как моя тревога и спешка под его воздействием не исчезали, а замирали, заковывались в невидимый лёд. Голос Яги зазвучал глухо, как из-под земли:

— Дым до неба, Слово до Прави. Вот тебе покров, вот тебе щит. Что сзади мертво, что впереди живо, уши заложу шёпоту лесному, глаза отведу от морока ночного. Ноги сами дорогу найдут, а душа назад не воротится. Будь по сему, — тряхнула несколько раз пучком, рассыпая во все стороны горький пепел, а потом кинула его в печь, где тот рассыпался синими искрами. — Слушай теперь меня внимательно, Василиса. Пойдёшь вперёд по тропке, светило своё крепко держи, глаз от клубка не отводи да назад не оглядывайся. Будет разное тебе видеться, страшное слышаться, но пока прямо идёшь, ничего тебе не страшно. А коль обернёшься, так вся моя охоронная волшба рассыплется, останешься одна перед Лесом. А Лес — он живёт по своим законам. Поняла?

Я вздохнула с облегчением. Старое доброе условие, знакомое мне по десяткам мифов, вселило уверенность. Это же не сложно: помни, что всё вокруг морок, иди и не оглядывайся.

— Поняла, бабушка, — я снова поклонилась ей. — Спасибо тебе за помощь.

— Да иди уже, — махнула рукой та. — Да про слова мои не забывай.

Я сжала в руке клубок, подхватила у двери палку с насаженным на неё черепом и взялась за ручку, но в последний момент обернулась.

— Бабушка, а как же так получается: вы Кощея спасли, помогаете ему, мне его историю рассказали… А все говорят, что вы враги?

Баба Яга обернулась, отсветы огня очертили её страшный профиль красной линией.

— А я для него, девица, что сам Кощей — для мира.

— И что это значит?

— Вот доберись до него живёхонькой и сама спроси, — и она отвернулась, будто я для неё вовсе исчезла.

— До свидания, бабушка, — проговорила я в сгорбленную спину, но взаимной вежливости не дождалась. Только Василий, не открывая глаз, лениво шевельнул кончиком хвоста, то ли отгоняя муху, то ли прощаясь. Этого было достаточно. Я вышла, крепко сжимая в одной руке клубок, в другой — светящийся череп, и шагнула в объятия ночи.