Глава 16. Я не могу предложить утешения, только месть

Холодные пальцы легко коснулись оголённой кожи. Кощей осторожно подцепил разодранную рубаху и медленно поднял её по плечу, сначала с одной стороны, потом с другой. Только тогда я осмелилась отстраниться и посмотреть в его лицо. На нём не было ни презрения, ни отвращения — ничего из того, чего я боялась. Кощей был хмур, и во взгляде его читалась сердитая озабоченность, не более.

— Не волнуйся, Ягу отдам Горынычу на съедение, — мрачно пообещал он.

— Это ещё за что? — спросила я. Дрожь всё ещё пробегала по телу, хоть и стала заметно слабее, но я все равно не отстранялась.

— А за то, что она отпустила тебя одну ночью через лес. Не сносить головы старой ведьме.

— Она не виновата. Я сама вызвалась в ночь идти, а Яга ещё и заклинание защитное на меня наложила. Всего-то нужно было не оборачиваться, и я знала всё, сто раз в книжках читала… И не справилась, — я отвела глаза, мучаясь стыдом и страхом, что принесли воспоминания, но Кощей не позволил опустить голову. Мягко приподнял подбородок пальцем, заставив снова посмотреть в глаза.

— Духов лесных не переиграть. Они в самое сердце смотрят и обязательно найдут тропку к любой душе. И Яга знала это. Как и то, что Багровый Леший поджидает тебя. У неё был свой расчёт, и спрошу я с неё со всей строгостью.

Невиданное дело: спорить я не стала. Мне снова позволили коснуться лишь тени настоящей жизни Тёмного леса, но после этой ночи я больше не относилась к ним со смешливым снисхождением. Теперь я поняла точно: это сложная структура со своими законами, правилами, перипетиями и страстями, мудростью и преступлениями. И на осознание этого мне требовалось время, а я устала так сильно, что даже не отпрянула от Кощея, когда все закончилось, так и стояла вплотную, будто всё ещё искала его объятий и утешения.

— Пора возвращаться домой, — сказал он тихо, и от него это звучало почти мягко.

“Огонёк”, — тихо позвал Кощей, и из-за деревьев выступил его конь, которого я видела в сражении с царевичем Елисеем. Вблизи он выглядел ещё страшнее: лоснящаяся кожа обтягивала ребра и позвонки, шея круто изгибалась, и на изящной голове горели красным глаза. Копыта у него не были объяты огнём, но под ними даже влажная листва жухла и сворачивалась, почернев.

— Огонёк? — переспросила я, разглядывая страшного коня. — Ему больше подходит Исчадие Ада или Конь Вельзевула.

— Причём тут финикийский Вельзевул? — нахмурился Кощей, похлопывая коня по шее. — Огонёк наш, родной. Навьский. Давай, я помогу тебе забраться?

— На него? Нет, — фыркнула я, а когда Кощей недоуменно поднял бровь, пояснила: — Ты его вообще видел? Он не выдержит! Нет, хватит на сегодня приключений, только раздавленной лошади мне не хватало.

— Садись на коня, Василиса, — с нажимом попросил Кощей, протягивая руку. — Он выдерживал каменных големов, с одной царевной как-нибудь сдюжит.

Тело, которое мне досталось от прежней Василисы, нельзя было назвать тонким или хрупким, оно было плотным, изящным, с крутыми бедрами и мягким животиком, но всяко легче любого каменного голема. Поэтому я позволила усадить себя на спину Огонька. Вопреки ожиданиям, позвонки не впились в бедра углами, но спина его была необычайно твердой, и под шкурой чувствовались веревки мышц и жил. Кощей легко запрыгнул позади меня, придвинулся ближе, так, что я спиной прижалась к его груди, протянул руки к лошадиной гриве, обнимая, и шепнул:

— Пошёл, Огонёк.

Дорога к терему стала для меня сплошным испытанием на прочность. Каждый шаг Огонька отдавался в моем теле глухой болью. Я ерзала, пытаясь найти хоть какое-то положение, при котором перестало бы ломить кости, но тщетно. Внутренняя поверхность бедер заныла от непривычного напряжения и трения, и я с тоской подумала, что к концу пути отобью их окончательно.

Ситуацию усугубляла вынужденная близость Кощея. Он сидел сзади, прямой и молчаливый, а я оказалась зажата между его телом и шеей Огонька. Я чувствовала каждый его вдох спиной, ощущала сквозь тонкую ткань моего платья и его одежды неприступную твердость его торса. Порванный сарафан то и дело сползал с плеч, оголяя искусанную кожу, и я поправляла его резко, раздраженно, а Кощей неизменно поддерживал меня, чтобы я не свалилась в приступе собственной ярости, чем донимал ещё больше. От его запаха кружилась голова, и смущение разливалось по щекам жарким румянцем. Чтобы отвлечься от собственных мыслей, которые начинали метаться в опасном направлении, я пропустила сквозь пальцы густую плотную гриву Огонька.

— И как ты умудряешься ездить на этом... костлявом чудовище? — выдохнула я, подпрыгивая при очередном толчке. — И не отбить себе всё, что там ниже пояса?

Прозвучало это гораздо глупее, чем я планировала, и я мысленно себя похвалила за выдающееся остроумие. Позади меня раздалась короткая, тихая усмешка.

— Это, Василиса, вопрос сноровки, а не удобства, — голос Кощея оставался спокойным, отчего моя реплика казалась еще более идиотской. — И мастерства. Я ж не мешок с репой на возу.

И только тогда я обратила внимание на то, как он сидит. Кощей не был статичен. Он не сопротивлялся движению коня, а подстраивался под него, его бедра и поясница мягко амортизировали каждый шаг, каждый толчок. Он не ехал на лошади — он двигался вместе с ней, становясь частью этого костистого существа, его продолжением. В этом не было ни суеты, ни усилия — лишь результат многовековой, отточенная до автоматизма практики. Мои собственные неуклюжие попытки усеться поудобнее на его фоне выглядели жалким дилетантством. Я стиснула зубы и замолчала, смирившись с тем, что этот путь будет болезненным и унизительным.

Но постепенно чаща начала редеть. Давящая тишина Леса, в которой слышалось лишь наше дыхание и мерный топот копыт, отступила, уступив место обычному ночному шепоту — сверчкам, ветру в кронах, далекому уханью филина. Воздух перестал быть густым и сладковато-гнилостным, став просто холодным и свежим.

И вот, наконец, Огонёк вынес нас из-за последней стены деревьев на открытое пространство.

Впереди, на пригорке, высился его терем. Призрачный и строгий в лунном свете, с остроконечными башенками, похожими на обсидиановые кинжалы, вонзенные в ночное небо. От него веяло не уютом, но порядком. Незыблемым, холодным и, в данный конкретный момент, бесконечно желанным. Это была его крепость. И сейчас она была моим единственным спасением.

Кощей легко спрыгнул на землю, и мне почему-то стало холоднее. Он протянул руку, помогая спуститься, а затем коротко свистнул, отпуская Огонька. Тот мотнул головой, рассыпая гриву, и скрылся в предрассветной дымке.

— Тебе нужно хорошо отдохнуть, — говорил Кощей, вышагивая рядом. Терем уже не спал: с кухни доносилось громыхание посудин, мимо нас прошмыгнула пара мороков. — Я распоряжусь, чтобы тебя не беспокоили. С Ягой я поговорю лично и, если это будет важно, сообщу о её судьбе.

Мы остановились в просторной светлице, где под окнами в рядок стояли пустующие пяльца — как раз напротив двери в мою спальню. Усталость навалилась на мои плечи, как мешок муки, и теперь в тепле Кощеева терема мне не нужно было ей противиться. Я хотела ещё раз попросить его не причинять зла Яге, но когда открыла рот, из него полились совсем другие слова:

— Внемли мне, костяной щёлкатель, внемли и запоминай! — возвестила я зычным голосом и сама настолько испугалась, что сон вмиг пропал. — Ты мнишь себя царём нашим? Ты место пустое, а царство твоё гниль да червоточина!

Кощей нахмурился, а я в ужасе глазела на него, не в силах понять, что со мной происходит. Пыталась закрыть рот, сжать губы, но моё собственное тело не слушалось, губы предательски шевелились, язык бился о зубы, проговаривая каждую чертову согласную.

— Ты забыл, чьи это земли? Чей воздух в лёгких твоих? Мои деды-леса стояли тут, когда тебя, щелкопёр бледный, и в помине не было! Ты на чужом хребте выстроил свой поганый терем и возомнил себя богом?

То были тяжелые слова, полные злобы и презрения. От них становилось горько во рту, но они текли, словно яд, и никак не останавливались. Мне было страшно и за Кощея, который с каждой секундой смурнел всё больше, и за себя, потому что такой хулы Кощей мне не простит.

— Я спущу на тебя всю мою рать, и кикиморы болотные выгрызут глаза слугам твоим! — я залепила руками рот, но это не помогло. По щекам моим покатились слезы беспомощности, из груди вырывалось рыдание, но я всё продолжала говорить. — Вурдалаки подточат фундамент, и утроба земная разверзнется и поглотит последний камень! Я корнями осушу землю твою и останется она во веки веков мёртвою. И я найду погибель твою, Кощей, и сомну подобно сухой ветви. И буду смотреть, как ты подыхаешь у ног моих. Лес всё помнит, мертвяк гнилостный, и он идёт за тобой.

Поток мерзости прекратился, я наконец смогла сжать пересохшие губы и лишь мотала головой из стороны в сторону, молчаливо умоляя помиловать меня. На Кощея страшно было смотреть. Щёки его впали, на лице залегли глубокие тени, а глаза сияли навьским хладом. Если он захочет убить меня, ему хватит одного движения пальцами.

— Леший прикасался к губам твоим? — вместо этого спросил Кощей. — Может, отдавал что-то? Угощал?

Я продолжала мотать головой, как болванчик. А потом вдруг вспомнила, распахнула от озарения глаза.

“Тьмура!”

— Что это было?

— Брусника, — просипела я, и мой голос звучал хрипло и чуждо. И как будто снова вспомнила на языке вкус ягоды, отравившей чужой волей. — Ты не убьешь меня?

— Убью. Но точно не тебя, — ответил Кощей холодно, но я ясно видела, в какой он ярости. — Ступай в горницу и отдыхай. Я пришлю за тобой.

О каком отдыхе могла идти речь? То, что Леший совершил со мной, было непростительно, унизительно до глубины моего существования. Но чтобы справиться с той мерзостью, что влил в меня Леший, не было никаких сил. Я как сомнамбула вошла в комнату, залитую розовыми лучами восходящего солнца. Прошла к кровати, на ходу стягивая с себя грязный сарафан. Остановилась у зеркала. Из его мутных глубин на меня смотрела взлохмаченная, исцарапанная, искусанная Василиса с веточками в волосах и синяками под глазами. В другое время я бы посмеялась, но тогда просто пожала плечами.

За ширмой меня ждал неизменный кувшин с водой. Я бросилась к нему и принялась полоскать рот. Набирала в воду, гоняла её во рту так, что сводило щёки, сплевывала и набирала снова. Ничего не помогало: во рту оставался горький привкус, на душе — мерзкое чувство, что меня использовали и выбросили.

На кровати лежала сорочка. Я натянула её, вдыхая запах свежего белья, и забралась в кровать, но сон избегал меня. Солнце медленно поднималось над верхушками елей, и свет его казался нестерпимо ярким, а тени в комнате — слишком густыми. Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала себя опустошённой. Не осталось грусти или страха, только пустота. Я боялась закрыть глаза, ведь там, под веками, меня ждал не сон, а воспоминания о том, как мои собственные губы шевелятся, изрыгая склизкие угрозы.

Дверь открылась без стука. Я знала, чьи это шаги — лёгкие, уверенные, сопровождаемые стуком окованных металлом каблуков. Знала, но даже не повернула головы, не подумала о том, что это возмутительно — врываться в опочивальню к царевне, которая лежит в постели в сорочке.

Кощей остановился у кровати. Я видела его краем глаза: он сменил ослепительные белые одежды на простые черные, и в них казался выше и бледнее.

— Ты не спишь, — произнёл он. Это не был вопрос.

— Зачем ты пришёл? — мой голос прозвучал сипло и устало. — Запереть? Или заморозить?

Кощей не ответил. Вместо этого он прошёлся по комнате — резкими, отрывистыми шагами, останавливаясь то у сундука с подвешенной крышкой, то у стульев с мягкими подушками. Его пальцы с длинными тёмными ногтями сжались в кулаки, разжались, снова сжались. Он был похож на хищника в тесной клетке. Это было так на него непохоже, что я не выдержала и перевела на него взгляд.

— Он... — Кощей резко обернулся ко мне. В его глазах, обычно холодных, сейчас плясали зелёные отблески нави. — Он посмел. Этим... своим... влиянием. Осквернить то, что под моей защитой.

Кощей говорил с трудом, каждое слово давалось как будто с боем. Он был не просто зол. Он был взбешён, унижен, и от этого смущён и растерян. Как будто не знал, что с этим делать. Как обращаться с тем, кто причинил вред не ему лично, а тому, что он считал своей неоспоримой собственностью.

— Я не буду тебя утешать, — выдохнул он, подходя ближе. В его голосе не было ни капли привычного сарказма. — Не умею. И это бессмысленно. Утешение не изменит случившегося.

Он замер у ложа, глядя на меня сверху вниз. В его позе была какая-то неестественная напряжённость, будто он сдерживал порыв: то ли схватить меня за плечи, то ли разнести вдребезги всю комнату.

— Но я могу предложить тебе кое-что иное, — тихо сказал он. — Единственное, что есть у меня. Не утешение. Месть.

Он разжал пальцы, и я приподнялась по локте, чтобы разглядеть получше. На его ладони лежал небольшой кристалл. Он был абсолютно чёрным, матовым, и, казалось, втягивал весь свет комнаты, оставляя вокруг себя ореол густого мрака.

— Это, — Кощей протянул его мне, — поглотитель. Носи его с собой. Всю ту грязь, что Леший в тебя влил, всю связь, что он установил, ты может направить сюда. Каждую капля его силы, каждое его шепчущее слово, пока не иссякнет источник.

Я медленно подняла руку и взяла кристалл. Он был на удивление тёплым.

— А потом? — прошептала я.

И тут впервые за этот разговор на лице Кощея появилось что-то знакомое — нечто острое, хищное и безжалостное. Не улыбка, а скорее оскал.

— А потом, — его голос стал тихим, как шипение змеи, и от этого в тысячу раз страшнее, — я возьму этот кристалл, наполненный его собственной гнилью, и затолкаю ему в глотку. Чтобы он подавился тем, во что хотел превратить тебя.

Я сжала чёрный камень в ладони. Тепло от него медленно разлилось по руке, по телу. Оно не было утешительным. Оно было... обнадёживающим. И я подумала, что пустота внутри сможет когда-нибудь наполниться. Пусть и справедливостью. Или местью.

— Этот Багровый Леший… Это он стоит за взрывом в подвалах? — спросила я, изучая кристалл.

— За взрывом и за многими другими несчастьями.

— Но зачем ему это?

— Всегда найдется ремесленник, который считает, что знает, как управлять царством лучше царя. Леший решил, что сможет победить меня. Что ж, некоторым полезны болезненные уроки.

Последние слова Кощея я слушала уже в полудреме. Ровное тепло поглотительного кристалла успокоило меня, а может, уже начала действовать его магия, но впервые за эту бесконечную ночь веки мои отяжелели. Я перевернулась на бок, сжимая кристалл у груди, как ребёнок сжимает оберег.

— Спи, — сказал Кощей, и его голос снова приобрёл отзвук привычного металла. — Двери я больше запирать не буду. Теперь в тебе тоже есть немного Темного леса…

Я не услышала, как он ушёл, потому что уже спала. И Лес мне не снился.