Эпилог 1 тома

Каждый шаг по обледенелой лестнице становился ещё одним кирпичиком в стене между мной прежней и мной новой. В ушах стоял окрик Кощея, перед глазами — мертвое белое древо, и я уже никогда не смогу забыть его боль при упоминании, что он тоже когда-то был человеком. Но мне вовсе не хотелось его жалеть, о нет. Наоборот, я была твердо намерена изменить жизнь черного терема. Кощей видел в этом разрушение, но мне нечего было разрушать: вскоре придёт Багровый Леший, и никто с ним не сравнится ни в традициях, ни во владении древними силами. Но я могу предложить что-то куда более эффективное: славный добрый прогресс.

Лёд остался позади, пальцы мои касались теперь шерфавого туфа, из которого были выложены стены. Холод стал почти привычным спутником, он и сейчас царапал внутренности, но я старалась не обращать на него внимания. Терем наверху жил своей жизнью. По коридорам скользили слуги, хмурые, молчаливые. Один морок тащил над головой таз с копошащимися в нём раками, неизвестная мне девчонка несла коромысло с ведрами, в которых кипела вода. А у стенки стоял мой давний знакомый — морок в свитере с лешими, и в руках он держал деревянную кружку с чем-то горячим.

— Ромашковый отвар, — коротко пояснил он.

Внутри всё сжалось от жажды тепла.

— А ещё есть?

Морок посмотрел на меня устало и даже как-то тоскливо.

— В каморке моей есть.

— Угостишь?

Он пожал плечами. Не хотел, знамо дело, но отказать было неловко.

— Охохонюшки… Угощу.

И я пошла за ним по расписным комнатам, а потом повернула налево, в неприметную низкую дверцу. Мы оказались в черных комнатах, предназначенных для слуг. Они были теснее, и потолок нависал над самой головой, а между необработанных брёвен торчала пакля. Эти комнаты строились параллельно парадным и позволяли слугам оставаться полезными, но незаметными. Именно в одном из таких помещений где-то в забытом Кощеем углу терема и обитал мой новый знакомый.

— Как тебя зовут-то? — спросила я, лишь бы не молчать.

— Баит.

— Байт? — не сдержала я удивления. — Что за странное имя!

— Обычное. От “баять”. Братья считали, что назвать меня так — весело.

— Эм… А что в этом имени весёлого?

Баит посмотрел на меня очень серьезно и сказал:

— А то, что я ненавижу разговаривать.

Это было заметно, зато я поговорить любила, и у морока не было никаких шансов отмолчаться.

— Давно ты у Кощея служишь?

— Пятый год уж пошёл.

И снова замолчал, толкнув неприметную дверь. За ней оказалась небольшая комнактка, больше походившая на чулан, настолько крохотная, что одну её стену полностью занимала лавка. Я никогда не видела у мороков лавок и не задумывалась, где они отдыхают и отдыхают ли вообще, но у Баита такая была, рассохшаяся, но крепкая, укрытая лоскутным покрывалом. У другой стены стоял грубо сколоченный стеллаж, заполненный волшебными артефактами: гуслями, сапогами, зеркалами, веретёнами и прочими необходимыми вещами. В комнате был даже рабочий стол под масляной лампой, над ним висела какая-то картина, но в полутьме её было не разглядеть.

— Проходите, заварю вам ромашку, — Баит закрыл дверь, и за ней обнаружилась небольшая металлическая печка, в которой тлели угли. Котелок был ещё горячим. Баит насыпал в плошку сушеной ромашки (кружек у него больше не было) и залил её горячей водой.

— А чем ты тут занимаешься? — спросила я, разглядывая очертания предметов.

— Чиню всякое, — отозвался Баит.

— Можно посмотреть?

Он пожал плечами, но зажёг лампу. Пятно света расползлось по деревянной стене и столу, на котором лежали разобранные гусли-самогуды, а рядом — треснувшее блюдце с засохшим яблоком.

— Ооох, — вырвалось у меня. Потому что в раме над столом висел портрет худощавого человека в очках, со значительными залысинами и в водолазке с высоким воротом. Пусть он и был создан в иконописной манере, но я без труда узнала прищур его хитрых глаз. — Кто это?

Баит проследил за моим взглядом.

— Не ведаю. Приходит иногда в дрёме ко мне. Я его Шептун называю, потому что он мне думы разные подкидывает, — он замолчал, как будто предложение было для него слишком длинным, и подал мне плошку с ромашкой.

Но я забыла и про отвар, и про холод, что сковал мои внутренности, только переводила взгляд со стола на портрет и обратно. Мысль, яркая, дерзкая, роилась в голове, и я никак не могла её поймать за хвост, только сердце уже билось взволнованно, так, словно…

— Придумала!

Баит аж подпрыгнул и пролил на себя отвар.

— Придумала, Байт, миленький! — я схватила его за плечи. — Хочешь создать что-то по-настоящему великое? Бриллиант инженерной мысли?

— Что такое “инженерной”? — нахмурился морок. — Это… Кощей меня по головке не погладит. Не серчайте, только мне такое головоломство ни к чему.

Я досадливо мотнула головой.

— Да забудь ты про Кощея! Я говорю о прорыве, о великом изобретении. Вот, — я схватила со стола блюдце с мумией яблока и сунула ему под нос. — Мы назовём это… “Яблочком”.

Баит внимательно посмотрел в моё восторженное лицо и вздохнул.

— А говорил мне тятька, мол, сиди за печью, не ходи к Кощею. Вот молоко, вот сено пожевать. Но нет же, попёрся на свою голову… — он отвернулся, а потом сердито взглянул на меня. — Что делать-то будем хоть?

Я присела перед мороком на одно колено.

— О, мой милый Байт, — и улыбнулась. — Мы с тобой перевернём мир.