Глава 10. Войлок — всему голова

Ножницы у Дуни были необычные: большие, бронзовые, украшенные тонкой резьбой с веточками, ягодами и черепами. Конструкция у них была не привычная мне, шарнирная, а пружинная; ножницы напоминали маленькие гильотины, которыми мы кромсали листы войлока. Остро наточенные лезвия легко расправлялись с плотным материалом, и работа шла споро и весело.

— Мороки ваши гонца сегодня прислали. Говорит, готова смола ваша, — сказала Дуня, откладывая в сторону очередной войлочный квадрат. Мы сидели на полу, подоткнув сарафаны на манер шаровар, в окружении ткани, мотков нитей, ножниц и гроздей. Работа шла полным ходом.

Я не могла скрыть довольной улыбки.

— Ай, мороки, ай молодцы! — от души похвалила я.

— Только дюже они страшные, Василиса Петровна, — продолжила Дуня вполголоса. — Моя б воля, вовек в подвалы эти тёмные не пошла.

Я пожала плечами.

— Нормальные ребята. Необразованные, диковатые, дисциплины никакой, но если с ними поработать, то они могут быть вполне цивилизованными, — я заметила, что моя помощница скривилась, поджала губы, но молчит. — Ну давай, говори уже.

Дуня коротко поклонилась:

— С позволения вашего, Василиса Петровна, только мороки — духи злые, гнилые до нутра своего поганого, и дел с ними вести не должно. Вот послушайте, бают у нас, что жила в стародавние времена девица-пряха красоты несказаной. Звали её Нестешка. И руки у ней золотыми были: что ни сошьёт, всё в диковинку, что ни вышьет, все заглядение. Повадился вокруг её хатки морок Глупомор околачиваться. То в щелочку подсмотрит, то в оконце заглянет, а девица знай себе поёт песни обережные да шьёт. А всяк знает, что морокам от уменья чужого тошно, а что красивое увидят, так испоганить хотят. Вот и Глупомор злобой исходил, на рукоделие Нестешки глядючи, и всё мечтал его украсть да изничтожить. В первый раз Нестешка отвернулась, так утащил у неё через оконце Глупомор веретено. Девица повернулась, глядь! А веретена и нету. Расстроилась Нестеша, да только свекруха на выручку пришла, дала старое веретено, но всё ещё годное. Разозлился Глупомор, посерел весь, — Дуня рассказывала неспешно, нараспев растягивая гласные, а руки её ловко-преловко расправлялись с войлочными квадратами, как сама Нестеша из сказки. В камине урчала огнезмейка, расправляясь с бесполезными обрезками. — В следующий раз отвернулась Нестеша, так глупомор выкрал льняное полотно у неё и подсунул взамен гнилые рогожи. А лён в грязи утопил. Думал: “Вот увидит девка, что работы нет, заплачет”. Нестеша вернулась, а вместо добротного полотна лежат старые гнилые рогожи. Но не пала она духом, взялась рогожи отмывать да свои полотна из грязи вытаскивать, а к вечеру гляди — работа и того краше стала. Рассердился Глупомор, почернел весь. Решил последнее дело сделать. Пробрался в избу да перерезал все нитки! Увидела поутру Нестеша дело его чёрное, пригорюнилась. А потом взяла обрезы да сплела из них сетку-неводец, крепкую да ладную, красоты такой, какой никто ещё не видывал. Вышла девица на крыльцо, а морок под ним сидел, горя её дожидался. И молвила тогда Нестеша: “Спасибо тебе, гость невидимый, за помощь твою. Сплела я сетку-неводец твоими стараниями”. Не вынес такого морок, чернее чёрного стал. Выскочил из-под крыльца, и тут Нестеша сетку ему на плечи и набросила. И тут же морок начал корчиться, а сеть засветилась золотом и принялась жечь нечестивца. Не успела Нестеша обернуться, как осталась от морока горстка золы, — Дуня замолчала, оценивающе разглядывая наши заготовки. — Вот и весь сказ. От морока добра не жди, он тебе на добро злом ответит. Только чистое сердце да рабочие руки и могут спасти от его козней противных.

Я ответила не сразу. Первым порывом моим было желание заступиться за мороков, объяснить, что они не такие уж плохие парни, просто выросли в подземельях без любви и понимания. Но вовремя язык прикусила, задумалась: а кого я собираюсь выгораживать? Чертей да злых духов? То, что Кривель оказался смышлённым малым, было скорее удачей, нежели правилом, тот же Тьмура или Мокша показывали себя совсем с иной стороны, гнилой и мрачной. Большинство мороков и вправду были агрессивные и глуповатые, достаточно вспомнить их вечные драки в караульной, а некоторые и откровенно зловредными. Помогала я им? Помогала. Как специалист, как знаток своего дела. Как помогала ранее заводу под Екатеринбургом или московской риелторской фирме. И были среди тех риелторов люди такие недобрые, что морокам до них как пешком по нави. Но моим главным делом было выжить и дождаться Фэйрлайт.

“А у тебя своя роль, — вдруг вспомнила я слова Кощея. — Пленная царевна, которую спасёт Иван-царевич. Или которая погибнет в моём льду”.

И такое зло меня взяло, что я пребольно шлепнула себя по коленке.

— Ну, хватит! Какими бы мороки там ни были, а только задание от меня они получили и должны были до обеда выполнить, — сказала я. — Поэтому спускайся к ним и забери заказ. И ничего не бойся, мою помощницу они не тронут. Мороки, возможно, и глупые, но с самосохранением у них всё в порядке.

Я решительно отказалась называть Дуню прислужницей, чернявкой и даже простой служанкой. Она находилась у Кощея на положении скорее рабыни, которая трудилась за еду, нежели настоящей прислуги с зарплатой и правами, поэтому для начала я положила ей жалованье. Платить его из своего заточенья не могла, но добросовестно учитывала каждый отработанный день под снисходительные смешки Дуни. Первое время я называла её ассистенткой, она ходила мрачнее тучи, обиженно поджимала губы и наконец не вынесла:

— Почему вы меня аспидкой кличите? — спросила она, комкая в руках платок. — Аль не по нраву я вам? Аль сделала что не так? Вы только скажите, и я мигом обращусь, всё сделаю, всё поправлю, только не гневитесь, Василиса Петровна…

Как будто мне было мало того, что у меня в подземельях “булгарин” счета ведёт, теперь в светлице аспидка завелась. Я вздохнула, вспоминая испуганные покрасневшие глаза девчонки. Кого она больше боялась: меня или Кощея, который наверняка приказал выполнять мои прихоти? И пригрозил заморозить, конечно. Так что ассистентка превратилась в помощницу, и на том мы и порешили.

— Вот, Василиса Петровна, передали вам из темниц Кощеевых.

Я отвлеклась от неприятных мыслей и оглянулась. Дуня вошла, держа обеими руками горшочек, обернутый в тряпицы в несколько слоёв. Она поставила свою ношу на стол и передала мне свёрток:

— Вот, это послание к вам. От мороков. Наказали передать вам точно в руки.

Я уселась на кровать (от качки меня уже начинало тошнить) и аккуратно развернула свиток. На нём убористым почерком с явным греческим округлением Боня написал длинное и трогательное в своем архаичном бюрократизме послание:

“Многоуважаемой и премудрой госпоже Василисе Петровне нижайшее донесение.

Осмеливаюсь утрудить Ваше внимание сим свитком, дабы возвестить, что во вверенных моему смотрению узилищах обстанова пребывает в состоянии благочинном и обузданном. Личный состав, сиречь мороки третьего чина, несут стражу по установленному правилу. Поползновения к самовольному оставлению мест содержания пресекаются со всею ревностию.

Что же до расследования о взрывном происшествии с бочками сельдяными (дело под вязью «Сельдь-4»): производство оного продолжается. Место злодеяния осмотрено вновь, допрошены очевидцы из числа бесовской мелюзги. Обнаружено, что беглый раб Тьмура и впрямь имел доступ в кладовую за циферью 4 в роковой день. Отыскание сего злодея есть ныне задача первостепенная.Τὸ μυστήριο κείται ἐν τοῖς νεκροῖς ἀγροῖς!(Тайна сокрыта на мёртвых полях! — кривым почерком Кривеля)

О сподвижниках наших: Кривель пребывает в унынии, но ревностен в службе. Я же, недостойный раб ваш, изнемогаю духом и телом в отсутствие Вашего мудрого правления. В свитках счетных царит вавилонское столпотворение, акт о списании хрусталя повреждённого не утверждён.

Со тщанием и надеждою ожидаем возвращения Вашего к бремени управления нашим подразделением(чудное слово написано с ошибками). Да устроят боги пребывание Ваше в новых покоях в безопасности и… должном порядке отчётности.

Остаюсь в надежде на милость Вашу,

Бенедикториус Рогус,

бухгалтер, судьбою гонимый.

Post Scriptum. При сём препровождаю роспись дежурств на предстоящую седмицу для одобрения. Без оной мороки отказываются от мытья полов, вменяя сие в отсутствие устава”.

К концу письма я едва ли не плакала от умиления, представляя нашего Боню, невысокого, щуплого, в разбитых очках, как он писал это письмо под строгим надзором Кривеля. И тогда я поняла: пусть мороки в большинстве своём тупые и злобные, пусть все они — воплощение зла, но моя команда была лучшей во всем Кощеевом царстве.

— Василиса Петровна, всё ли в порядке у вас? — спросила участливо Дуня.

Я шмыгнула носом, улыбнулась.

— Да, всё отлично. Давай развернём горшок и посмотрим, что мороки нам приготовили.

А приготовили они хвойную смолу по моему личному заказу. Стоило размотать тряпицы, как терпкий запах ударил в нос, наполнил светлицу ароматами леса. Горшок был ещё теплым, почти горячим, крышечка пристала к горлышку, но с небольшим усилием я её оторвала. Внутри оказалась густая черная масса, неоднородная, с коричневыми и белесыми разводами. Я взяла деревянную ложку и зачерпнула немного смолы: она оказалась густой, но тягучей, гуще, чем мёд, эпоксидная смола или клей, и напоминала скорее густую жжённую карамель. Пахла смесь, конечно, отчаянно, и я вовсе не была уверена, что смогу в первые дни спать без открытых окон.

— Мороки велели передать, что добавили туда немного медвежьего жира и воска. Говорят, что это для улучшения смеси да чтобы не стыла так быстро, вот только я бы словам их не доверяла, — сказала Дуня, но я уже улыбалась, довольная своими рогатыми ребятами.

— Ну, Кривель! Ну, молодец, — похвалила я, наблюдая, как смола стекает с ложки. — А ты не сомневайся, всё мои мороки сделали, как надо. Теперь-то мы наведем собственный порядок в этой комнате. И начнём с полов.

Расчет мой был предельно простым. Мне вовсе не требовалась вся комната, не танцевать же мне в ней балет. Поэтому решено было проложить безопасные дорожки по тем направлениям, по которым мы с Дуней ходили чаще всего: от двери к столу, от стола к кровати, от неё — к камину, окнам и умывальнику, и ещё одну к сундуку. Мы самозабвенно ползали по полу, словно малыши, мазали наши войлочные квадраты морочьей смолой и приклеивали их к натёртому до блеска полу. Когда мы закончили, я поднялась и с чувством глубокого удовлетворения оглядела наш труд. Войлочные квадраты всё ещё немного скользили на незастывшей смоле, но та постепенно твердела, и к вечеру по ней уже можно было спокойно передвигаться.

Испорченный смолой сарафан я без всякого сожаления отправила на тряпки. Сначала хотела отдать его огнезмейке, но подумала, что та лопнет от такого счастья, и приберегла его для одной инженерной идеи.

Умаялись мы с этими дорожками знатно, поэтому все прочие работы отложили на следующий день. Вечером Дуня, которая сама едва на ногах держалась от усталости, принесла в комнату поднос.

— Вот, ужин вам справила, — сказала она, выставляя на стол горшочек, от которого поднимался умопомрачительный запах грибов и дымка. — Не извольте беспокоиться, всё самое простое и вкусное. Тут похлебка грибная, в печи томленная, хлеб да головка сыра. О, и молоко теплое. С мёдом.

Я села на скользкий хрустальный стул, взяла хлеб. Он был грубым, но мягким, и от него приятно пахло квасом. В комнате горели свечи, в камине игралась огнезмейка, стало тепло и почти уютно, несмотря на камень, который нас окружал.

— Куда же ты, Дуня? — спросила я, заметив, что помощница поспешила прочь. — Сядь, поешь со мной.

Она округлила глаза.

— Что вы, матушка царевна, не положено!

— Положено — не положено, — передразнила я. — Сядь и покушай нормально. Если уж так тебя смущает есть со мной за одним столом, так возьму с тебя плату. Историей.

— Какой историей, Василиса Петровна? — спросила Дуня. Она утянула кусочек хлеба и немного сыра, стесняясь прикасаться к похлёбке. А зря. Похлебка оказалась густой, наваристой, с запеченным луком, она горячим блаженством растеклась по желудку.

— Твоей историей, — ответила я. — Расскажи, как ты оказалась у Кощея? Ты родилась здесь?

Дуня прыснула от смеха, на мгновение забыв строить из себя скромную девушку.

— Ну и скажете вы, Василиса Петровна! Разве в царстве Кощея кто-то может родиться? — она покачала головой. — Нет, тут смерть господствует.

— Тогда где ты родилась?

— В Грозилово. Это деревня такая в Тридевятом царстве. У нас места хорошие, привольные, да и деревушка дюже хороша, ажно три десятка изб считалося! И боярин наш добрый был. До выпивки охоч, конечно, ну а какой боярин не охоч?

— Тогда как ты оказалась у Кощея?

Дуня вздохнула, обняла себя за плечи, отвела взгляд. Привычная живость её лица сменилась грустью, граничащей со страданием. Воспоминания явно причиняли ей боль.

— А как беда с детьми сотрясается, Василиса Петровна? Так и со мной стряслась, — сказала она негромко. — Пошла я гулять с подружками, а мама с тятей строго нарекли возвратиться до потёмок. Мы ходили на реку Смородину гадать на женихов, и девкам-то близёхонько было возвертаться, а моя изба на том конце…

Дуня замолчала, рассматривая новые войлочные квадраты на полу, и я решила подсказать:

— А ты не успела?

Она помотала головой.

— Не успела. И аккурат пролетали гуси-лебеди. Я и понять ничего не успела, темнёхонько уже было. Они налетели, как мороки, защипали до крови, схватили за рукава, за юбки схватили и подняли выше крыш. И оттуда, с неба, видела я свою избу, а сама молилась, чтобы не бросили меня о сыру землю. Понесли гуси-лебеди меня над домами, над полями, над рекой Смородиной прямохонько в Тёмный лес да в избу Бабы Яги.

Я аж похлёбкой подавилась.

— Самой настоящей Бабы Яги?

Хотя зачем бы мне удивляться, когда сидела я в тереме Кощея и лично получала донесения мороков?

— Самой настоящей, — тяжело вздохнула Дуня. — Посадила она меня пряжу прясть, а сама печь затопила, чтобы меня в ней до косточек изжарить. Я сижу, веретено кручу, а самой страшно так! Спасу нет. Баба Яга все оглядывается да спрашивает: готова ли пряжа? И я хоть не шибко умная, но смекнула, что как допряду всё, так сварит-зажарит она меня да на косточках моих покатается. Поэтому отвечала, мол, нет, не готова ещё пряжа твоя, бабушка.

Я отложила ложку, отодвинула от себя горшочек с божественной похлёбкой — так меня захватил рассказ моей помощницы. Говорила она просто, растягивая слова и окая, а ещё в речи её угадывались непривычные уху дифтонги там, где в современном русском языке они исчезли без следа, но речь эта окутывала и увлекала за собой.

— Вот и ночка прошла, и краешек неба светлеть начал, да и пряжа к концу подходила, как бы я ни старалась работать медленно. И понимаю я, что пришла смертушка моя, и так мне жалко себя стало. Сижу на лавке, плачу горючими слезами, а прялку из рук не выпускаю — нельзя. И тут вдруг дверь отворилась, а на пороге он. Кощей, значится. От него стужа такая исходила, что изба вмиг промёрзла, и даже огонь в печи дрогнул. Баба Яга ему ухватом грозит: не выпускай тепло, говорит, окаянный. Кощей глядь на меня глазами своими страшными и вопрошает, мол, кто я такая. А Баба Яга ему и отвечает, что принесли меня гуси-лебеди и не ведает она, что со мной, коровой такой, делать. И попросил тогда Кощей отдать меня в оплату старого долга. И со словами этими как раз пряжа-то моя и закончилась.

— И что? — в нетерпении спросила я. — Отдала?

— Отдала, — обреченно ответила Дуня. — Сказала, что жизнь у Кощея страшнее любой смерти. И не обманула, старая.

— Подожди, жизнь всегда лучше смерти. Потому что у тебя остается надежда и шанс спастись. А после смерти никакого тебе спасения.

Дуня посмотрела на меня странно, как будто удивленно, словно она не верила в то, что я говорю, а может, вдруг обнаружила, что царевна слаба умом.

— Я служу Кощею уже пятьдесят лет и давно смирилася, что нет мне спасения. Не будет у меня ни мужа, ни детишек, ни дома своего. Только вечная повинность. И хлад мертвецкий.

Я нервно поёрзала на стуле.

— Ну погоди, Авдотья, панику наводить. Быть такого не может, чтобы в контракте не было условий расторжения. Я имею в виду… Наверняка можно что-то сделать, чтобы спастись.

— Можно. Надобно за ночь испечь десять тортов да таких, чтобы самому царю не стыдно подать было, — она грустно усмехнулась, а я фыркнула в ответ.

— Десять тортов! Если большие печь, то никакой ночи не хватит, тут ты права. Но Кощей же не оговаривал вес, размер, количество слоёв. Можно испечь ему десять маленьких тортиков.

Решение казалось простым и изящным. Старинные загадки так и решались: не в лоб, а хитростью, в обход, и казалось мне, что я придумала идеальный выход. Вот только Дуня моя улыбнулась грустно и покачала головой.

— Думаете, я до лукавства такого не додумалась? Да вот только Кощей как пироги мои увидал, осерчал разом, перевернул подносы все и в наказание в темнице на седмицу запер. С тех пор я лукавить отучена, а как по-другому выполнить его повеление, не знаю.

Ну Кощей, подумалось мне, ну ледяной мерзавец! Девчонка придумала изящный выход из положения, а он раскапризничался. Зачем она ему тут? Мороков мало что ли? И тут мелькнула у меня мысль, что возможно и не хочет Дуня от него уходить? Что, если она ему нужна не для уборки, а для потребностей куда более приземленных?

— Ты спастись-то еще хочешь? — уточнила я. И почему-то не хотела слышать ответ.

— Как не хотеть? Хочу.

— Хорошо, — выдохнула я. — Ты очень храбрая девушка, Дуня. И я говорю искренне, без лести. Мы с тобой придумаем, как тебя вызволить. Однажды я уговорила бухгалтерию сменить марку кофе, которую они закупали целых пятнадцать лет, и поверь мне, Кощей — просто щенок по сравнению с бухгалтером Алевтиной Семёновной, — я лихо подмигнула, хотя сама внутри вся сжалась от жалости к девчонке. — Так что не бойся, и с Кощеем мы тоже справимся.