Глава 11. Яблочко на серебряном блюдечке

Утро моё начиналось теперь на мягкой кровати, которая никуда из-под меня не убегала. К матрасу Дуня приладила верёвочки, и мы их туго завязали под кроватью, фиксируя матрас на месте. Под кровать я соорудила четыре столбика из поленьев, что по одному притащила моя помощница. Кровать теперь стояла на четырёх добротных ножках и не качалась больше ни на сантиметр, а ко мне вернулся крепкий сон. Выспавшись, я сползала с кровати, шла по войлочным квадратам за ширмочку, где, не обращая внимания на хрустальную чашу, умывалась в обычном деревянном тазу из деревянного же ковша. Потом по мягким плиточкам шла к сундуку. Сарафан мой, что испачкали в смоле, мы разрезали на полосы и связали из них цветастую верёвку. Верёвку эту мы продели в ручку на крышке сундука и через ближайшее кольцо для кроватных цепей. Теперь, если мне нужно было достать что-то из сундука, я повисала на другом конце верёвки, и та помогала поднять крышку. Впрочем, чаще всего я не опускала её на место: подложив полено, оставляла сундук открытым.

Одевшись, можно было пройти к столу, куда Дуня приносила простые, но сытные завтраки. В тот день были ржаные лепешки с теплым молоком, а ещё яблоки, большие, румяные, по-осеннему ароматные. Стулья больше не доставляли былой боли: моя помощница сшила на них подушки с бечевками, с помощью которых мы закрекпили их на каменных сиденьях. Огнезмейка питалась моими попытками придумать план, как выполнить условия Кощея и освободить Дуню, но все они оказывали бесполезными, самый раз для нашего камина. Я как раз вывела на новом листе “Технические условия на изделие кондитерское “Торт”, когда дверь отворилась. Воздух наполнился смрадом сырой земли, гнилых кореньев и меди — на пороге стояло умертвие.

Некогда оно было мужчиной, высоким и стройным, но смерть скрючила его тело на один бок, пригнула к земле. Серо-зеленая кожа обтянула высохшие мышцы, обозначила мертвые жилы. На лице под ней как будто не осталось ни одного мускула, кожа повторяла рельеф черепа, собиралась складками вокруг рта. На умертвии была старая одежда, истлевшая, дырявая. От лаптей не осталось и следа, и о них напоминали только веревки, обмотанные вокруг зеленых ступней с длинными уродливыми ногтями.

— Пресвятой Стивен Кинг! — испуганно выдохнула я. — Как тебя, дружок, перекособочило!

Умертвие осталось глухо к моим словам. Оно невидящими бледными глазами смотрело вперёд, куда-то сквозь стену, и только спустя невыносимо долгую минуту распахнуло беззубый рот.

Оттуда раздался голос.

— Доброго утра, царевна Василиса, — голос Кощея звучал свежо и бодро, почти по-деловому. В нём слышались до боли знакомые ноты руководителя, который вызывает по внутренней связи секретаря, и от несоответствия мерзкому образу упыря становилось жутко до мурашек. — Ежели ты окончила трапезу, проследуй за моим слугой в чертог Вечных скрижалей. У меня к тебе имеется разговор.

Стоило словам Кощея затихнуть, как существо со скрипом захлопнуло рот. Меня передёрнуло.

— Почтовые голуби перевелись, похоже, — ворчала я, собирая со стола бумагу и перья, — теперь мы перешли на почтовых зомби.

Умертвие безучастно ждало меня, пока я прятала записки и натягивала приличный сарафан, а сама недовольно бубнила, хотя в душе была искренне заинтересована. Кощей вызывает меня на разговор? Я надеялась, что мне удастся с ним договориться и выторговать себе больше свободы. Возможно, он отпустит меня обратно в темницы…

Прежде всегда дверь была закрыта, и Дуня входила через тайных проход в стене, который был зачарован только для неё. Невидимая магия не пускала меня в темный проход, словно воздух в нём сгущался до состояния мармелада. Но теперь стоило мне подойти к выходу, как умертвие повернулось и поплелось прочь, позволяя последовать за ним.

В Кощеевом тереме не было привычной мне коридорной системы, весь он состоял из анфилады просторных комнат. Из светлицы я попадала в условные сени, промежуточное помещение, где стояла охрана — два небольших каменных голема с потухшими глазами. За ними — большая светлая горница со сводчатыми расписными потолками, поддерживаемыми колоннами. Через большие стрельчатые окна лился дневной свет, под окнами стояли добротные деревянные лавки, а рядом с ними — прялки и пяльца, как будто женская половина терема когда-то была жилой, и здесь могли работать девушки, хором напевая народные песни. Ещё несколько сквозный комнат, и мы вышли к лестнице. Я помнила, что по ней можно было спуститься глубоко, ниже первого этажа, и попасть в темницы, но стоило мне попытаться это сделать, как умертвие неожиданно резко повернулось, и глаза его вспыхнули зловещим зелёным в полутьме.

— Ясно-ясно, иду за тобой, — вздохнула я, мысленно поставив новую задачу: изучить путь к темницам.

Теперь мы были в Кощеевой части терема, и я не могла отделаться от волнения. Я ступила на территорию, закрытую от большинства пленниц, в мир нашего пугающего пленителя. Здесь комнаты так же выстраивались в анфиладу, были просторными и мрачными, богато украшенными резьбой и росписью. По колоннам вились резные лозы, свисали гроздья смородины, по сводчатому потолку мчались три всадника: белый, красный и черный — День, Солнце и Ночь. В другой комнате неизвестный художник изобразил смену времен года. Позже я узнаю, что весну нёс с собой Ярило, лето — Даждьбог с львиной головой, осень — седобородый Сварог, а зиму — прекрасная и пугающая Морана. Печали отступили, стали далёкими и бледными по сравнению с величием культуры, что разворачивалась передо мной. В моём двадцать первом веке большая часть её была утеряна, восстановлена по обрывкам мифов, её переврали, додумали и переиначили, а теперь я могла прикоснуться с истокам, к самой истине, и от масштаба и величия её захватывало дух. Умертвие знай себе плелось по залам, безразлично уставившись вперёд, а мне хотелось задержаться у каждой фрески, у каждого идола.

— Ты такой же бесчувственный, как и твой хозяин! — заявила я, когда зомби снова зло посмотрело на меня горящими глазами. Впрочем, ему и моя досада была безразлична.

В одном из залов я увидела невысокого морока в длинном кафтане. В руках у него была дымящаяся кружка с неизвестным напитком, а в глазах — вселенская усталость.

— Доброе утро, — вежливо поприветствовала я.

— Доброе, — хмыкнул он. — Какое ж оно доброе? Я им сотню раз говорил: я уставщик волшебных вещей! А они мне — зашей скатерть-самобранку, почини сапоги-скороходы. А я не сапожник, я вязи творю! Уйду в лес. К лешему…

Покачал головой и пошёл дальше, и мы оба, два незнакомца в Кощеевом зале, понимали, что он пойдёт и зашьёт, и починит, потому что никому не объяснишь, что программист не ремонтирует микроволновки, а уставщик не латает ковры-самолёты.

Так мы дошли до высокой дубовой двери, сплошь покрытой искусной резьбой. На ней бежали, летели, извивались невиданные звери, а на самом верху две птицы Сирин с печальными девичьими лицами протягивали друг к другу крылья. Охраняли эти двери совершенно новые в суровости своей стражники: два каменных идола с хмурыми грубо отесанными лицами. Они стояли, недвижимые, шлемами подпирали потолок, а в руках сжимали исполинские бердыши, и на бритвенно острых лезвиях плясали отблески колдовского огня. При нашем появлении стражи даже не дрогнули, но почему-то я не сомневалась, что стоит нарушить правила, как тут же останешься без чего-нибудь важного. Например, без головы.

Умертвие подняло руку и толкнуло дверь, да так и замерло на пороге. Я заглянула внутрь, Кощея не увидела, поэтому спросила:

— Мне можно войти? — и не дождавшись ответа, добавила: — Я вхожу.

Умертвие осталось безучастным, не бросилось на меня, даже глазами не сверкнуло, поэтому я осторожно, готовая в любой момент уклоняться от бердыша и немытых лап нечисти, шагнула в комнату… И ничего не произошло. Никто на меня не напал, на куски не порубил и даже не порычал для приличия, поэтому я решила, что разрешение получено.

Кабинет — именно так я определила это помещение — оказался не пещерой чародея, а скорее кельей архивариуса-аскета. Воздух был холоден, неподвижен и пах пылью, камнем и сладковатым дымком ладана, что тлел в жаровне. Высокие стрельчатые окна, похожие на бойницы, не пропускали солнечного света — лишь тусклое, безликое сияние, в котором кружились пылинки.

— Кощей? — неуверенно протянула я. Ответа не последовало.

Я пошла дальше. Вдоль стен тянулись грубые каменные стеллажи, уходя в сумрак под потолком. Они ломились под тяжестью знания: потёртые кожаные свитки соседствовали с глиняными табличками, испещрёнными клинописью; футляры из бамбука и рисовой бумаги лежали на полках рядом с толстыми фолиантами в кованых переплётах. Ни одного волшебного шара, ни летающей метлы, ни назидательного черепа с укоризненным взглядом пустых глазниц. Только тихий, безмолвный архив указов, отчётов и летописей, собранных за тысячелетия.

В центре стоял тяжёлый стол, вытесанный из цельной плиты тёмного базальта. Его поверхность была идеально гладкой и пустой, если не считать одного предмета. На изящной серебряной подставке лежало небольшое блюдечко. По его краю, словно живое, бесшумно каталось золотое яблочко. Оно не останавливалось, не срывалось вниз, описывая бесконечный, гипнотический круг. В центре поверхность блюдца дрожала, являя мне образ мужчины в длинном кафтане с драгоценными пуговицами. Лицо его с густой недлинной бородой было задумчиво, голову венчала шапка, отороченная мехом, украшенная драгоценными камнями и золотым навершием. Передо мной был явно царь. Он поднял руку ко лбу, и в прорези длинного рукава я увидела нижнюю красную рубаху, тонкую и богатую.

Наблюдать за неизвестным царём мне быстро наскучило, намного больше меня удивило само яблочко, что словно намагниченное каталось по тарелочке. Я обошла сказочный девайс со всех сторон, ожидая увидеть крепление или иное приспособление, но ничего подобного не нашла, а поэтому уважительно присвистнула.

— Нравится?

Голос раздался внезапно. Я подпрыгнула и убрала руку за спину, ту самую, которой хотела потрогать яблоко, чтобы проверить, а не слетит ли оно. В кабинет вошёл Кощей, держа в руках берестяные грамоты, и аккуратно сложил их на одну из полок. В то утро он отказался от пышных одежд, развевающихся плащей и вышивки, на нем была простая черная рубаха и черные же штаны, только проклятые высокие сапоги оставались на месте, отбивая по полу каждый шаг. Волосы Кощей тоже забрал наверх в небрежный узел, перехваченный лентой, и освободил заостренные уши. Он выглядел строго, но как-то по домашнему, и только сапоги выбивались и приковывали к себе взгляд снова и снова.

— Занятная вещица, — я пожала плечами. — Зачем ты хотел видеть? Если честно, я удивлена.

— Удивлена? — рассеянно спросил Кощей. Он достал с полки табличку с египетскими иероглифами и просмотрел её, как будто понимал, что там написано. — Отчего?

— Я думала, что от меня требуется только сидеть в этой каменной гробнице, которую кто-то по ошибке назвал светлицей. И страдать.

Кощей положил табличку на место и взял другую.

— Светлица та создана лучшими горными мастерами, — он нахмурился, поскреб иероглиф ногтем. — Равной ей нет на всем свете.

— Поняла. Сегодня же начну страдать с вдохновением.

Кощей оторвался от таблички и вернул её на место, и по виду его стало ясно, что теперь он готов все внимание посвятить мне.

— Я повторю свой недавнишний вопрос, — сказал он, приближаясь. — И надеюсь услышать правду.

Я неопределенно повела плечами, мол, за давай свой вопрос.

— Кто ты такая? — и посмотрел на меня пристально.

— Василиса, — со вздохом ответила я, надеясь, что он не заметил, как я вся сжалась. — Некоторые зовут Прекрасной.

— Хмммм, — протянул Кощей. Он обошел меня, провел пальцами по столу. — Итак, тебе понравилось наливное яблочко на тарелочке?

Я вскинула бровь, удивленная резкой сменой темы.

— Да, выглядит довольно прогрессивно. Интересно, а оно на любом расстоянии работает? А человек с той стороны нас видит?

— Да, о том человеке… Никого не напоминает? — с этими словами Кощей повернулся и пытливо уставился в мое лицо.

Сначала я не поняла, но спустя несколько секунд осознание накрыло меня. Я, кажется, распахнула глаза, как лемур, а по спине проскользил холодок.

— Я должна была его узнать, да? — голос мой прозвучал глухо.

— Своего отца? Пожалуй.

Отец! Захотелось ударить себя по лбу и выругаться, но я сдержалась. Могла бы догадаться, что Кощей не стал бы вызывать меня просто поболтать, что он обязательно устроил бы мне ловушку, но такого легкого, ненавязчивого способа я ожидать не могла. Снова возникло чувство, что Кощей держит меня за горло, и от того, что на этот раз фигурально, легче мне не было.

— Ярослав Скорбный, царь Малахитового царства. Догадываешься, почему его прозвали Скорбным?

— Потому что один злодей умыкнул его дочь? — мрачно предположила я.

Кощей ухмыльнулся.

— На самом деле, причин достаточно. Неурожай, голод, река Белая разлилась сверх меры… И дочь пропала.

— Пропала, — эхом отозвалась я. — Какое точное слово.

— И теперь, похоже, пропала навсегда?

Я вспомнила чувство глубокой тоски, отчаяния и одиночества, что звучало ещё в моем теле, когда я в него попала, и отзвук решимости покончить со всем. Василиса просто решила уйти и… ушла. Отец не дождется родной дочери уже никогда, потому что я бы заменить её не смогла, даже если бы захотела. Мои мысли переплелись с отголосками чужих, легких, невесомых, но мрачных, как туман в книгах Эдгара По, и следуя за призраками чувств я едва ли обращала внимание на Кощея.

— Сколько между нами времени? Тысячи лет?

— Пф, тысячи, — фыркнула я быстрее, чем успела подумать. Чужие призраки растаяли, и я вскинула испуганный взгляд на Кощея. Тот улыбался.

— Значит, я ошибся только в количестве?

Я скривилась от досады. Попалась. Глупо попалась, обидно. И, главное, шансов раскусить неизощрённую уловку у меня не было: память Василисы не была мне доступна, — но от того легче не становилось. Я вглядывалась в красивое лицо Кощея, непривычно оживлённое тем утром, и пыталась предугадать, каким боком мне выйдет эта оплошность.

— Позволь помочь тебе советом, — он сделал легкий приглашающий жест. — Когда тебя прижимают к стене, выбирай или дерзкую правду, или отчаянную ложь. Неверие же тебя погубит.

— И что же выбираешь ты, Кощей? — спросила я, желая немного потянуть время.

— Зависит от того, с кем речь веду. Врагам говорю правду, женщинам… — он сладко улыбнулся. — Только ложь.

— Почему же ты так невзлюбил женщин? — как я ни старалась, в голос прокралась обида.

— Разве? Это женщины ненавидят правду, а я не вызывался открывать им глаза на мир.

— Но мне, однако, ты говоришь всё прямо.

Я остановилась, посмотрела прямо в льдистые глаза, и Кощей ответил таким же прямым взглядом.

— Потому что кажется мне, ты её выдержишь.

Фраза застыла в воздухе, осталась между нам, как вызов, как брошенная перчатка. Наверное, Кощей ждал от меня ответа, но я молчала, а он вглядывался в меня, как несколько минут назад — в египетскую табличку, пытаясь найти знак, ведомый ему одному. Взгляд его светлых глаз волновал, гипнотизировал, вытягивал наружу всё, что я пыталась скрыть: мои страхи, надежды, грусть и ненависть. Я подалась вперёд, будто Кощей тянул меня за невидимую нить, и в свою очередь пыталась увидеть в его идеальном лице хоть что-то человеческое. В тот момент в кабинете не было темного властителя и менеджера, пленителя и пленницы — только мужчина и женщина, которые желали найти друг в друге ответы и не находили.

— Тысяча лет, — сказала я резко, громче, чем надо.

Кощей вздрогнул, отвёл взгляд как будто с трудом.

— О чём ты?

— Ну, между нами. Одна тысяча лет.

Его слабость продлилась долю секунды, и вот уже Кощей снова усмехался, холодно и чуть надменно.

— Десять раз по сто лет… Меньше, чем я думал. И что? Моё имя предано забвению?

— Ты что! Кощей Бессмертный пережил всех злодеев, — с улыбкой сказала я, уверенная, что это порадует его. — И вместе с Бабой Ягой до сих пор пугают детей.

Вот только Кощей почему-то не выглядел довольным. Он досадливо дернул плечом, будто отгонял назойливую муху.

— Неужели никакой царевич не победил меня и не развеял мой прах по Тёмному лесу?

— Ну, царевичи побеждают Кощея с завидной регулярностью… Но, похоже, не до конца. Так что тебе не о чем волноваться, тебе билет в вечность обеспечен.

— Ещё бы я о нём просил, — с неожиданной горечью отозвался Кощей и отвернулся. Оперся кулаками о стол, оставив мне созерцать напряженную спину и завязанные небрежным узлом волосы. — Коль память обо мне не стёрлась, значит, остался где-то и Тёмный лес, и я в нём. Раз говоришь о сказаниях, значит, терем мой больше не найти и на бой не вызвать, но и в пыль меня не претворили.

Мне бы быть довольной, что удалось пронять мерзавца, что слышится в его голосе далекая глухая тоска, а вместо этого ужасно захотелось дотронуться до его спины, и я обхватила себя за плечи, чтобы удержать руки на месте.

— Но это же не плохо, да? Твоя жизнь продолжается.

— Жизнь? — он повернул голову. В голосе проскользнуло что-то острое, ядовитое. — Это то, за чем ты захватила существо Василисы Ярославны?

Я вдруг вспомнила своё тело на асфальте, чужое, переломанное. Предчувствие света и облегчения, а ещё обещание лунной дороги и встречи в конце. Закружившись в делах темницы, я всё реже вспоминала, зачем я здесь, а вот поди ж, Кощей напомнил.

— Нет, Кощей, — сказала я негромко, почти ласково. — Я здесь не ради жизни — ради смерти.

Он повернулся, посмотрел на меня долго и пытливо, пытаясь понять, а не вру ли я, а потом вдруг кивнул серьезно, как будто смерть была единственной уважительной причиной, чтобы шататься по чужим телам.

Кощей вновь молча смотрел на меня, и я, избегая этого пристального взгляда, принялась бродить по кабинету, снова рассматривая полки и свитки на них. Задержалась у дальнего шкафа, посмотрела те таблички, что привлекли внимание Кощея, но ничего на них не поняла, поэтому пошла дальше, заложив руки за спину.

— Поэтому этот кабинет ты зовёшь чертогами Вечных скрижалей? — спросила я, едва касаясь пальцами шершавых берестяных тубусов.

— Да. Здесь я храню некоторые знания, в которых сейчас есть нужда. И которые пытаюсь спасти от человечества.

— Спасти? Я думала, книги должны принадлежать людям.

— Видишь ли, люди склонны жечь книги и поклоняться мечам, — ответил Кощей, с любопытством наблюдая за мной, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто насмешка, словно он ждал от меня определённой реакции, как учитель от способного, но взбалмошного ученика. — Не считаю этот выбор достойным.

— Значит, ты спасаешь книги от пожаров? — я осмотрела шкаф с китайскими бамбуковыми книгами, темно-коричневыми от времени, и пошла дальше. — Может, и из Александрийской библиотеки у тебя что-то есть?

Кощей удивился, но удивление его быстро сменилось самодовольной улыбкой коллекционера, который увидел, как дорогой его сердцу антиквариат наконец оценили по достоинству.

— Βιβλιοθήκη, — проговорил он по-гречески. Я греческого не знала и оценить правильность не могла, но почему-то была уверена, что говорил он идеально правильно. — Это слово принёс мне в дар один александрийский грамматик, пытаясь выторговать пару лет своей никчёмной жизни. Жизни он не получил, а вот слово осталось. Вот только в твоих устах оно сразу выдаёт девицу несдешнюю.

— Ох, да перестань, — я поморщилась. — Мы всё друг о друге поняли… Хотя бы в общих чертах. Не будешь же ты заставлять меня строить из себя недотрогу, когда речь идёт о таких сокровищах. И всё же, ты спас Александрийскую библиотеку?

Кощей помолчал, рассматривая узор на шатровом потолке, и солнечные блики, проникая сквозь стёкла, скользили по его лицу.

— Я видел, как горят мысли, — наконец заговорил он глухо, медленно. — Как тлеют папирусы с именами фараонов, которых не помнит даже песок. Там была история Атлантиды, записанная со слов египетских жрецов. Там были звёздные карты, по которым плавали за тридевять земель до того, как ваш мир решил, что Земля — плоская. Ты говоришь, что книги должны принадлежать людям. А вы тем временем не просто сожгли библиотеку. Вы выкололи глаза своему прошлому и удивляетесь, почему бредёте впотьмах.

Он перевёл на меня тяжёлый, полный немого укора взгляд.

— Сохранил ли я что-то? Возможно. Полное собрание пьес Софокла? Черновики Архимеда? Может быть, полный миф о Гильгамеше?

Я замерла на противоположном конце кабинета, медленно обернулась. Кощей стоял у стола, сложив руки на груди, и свет, проходя через витражное окно, дарил ему золотой ореол, и в свете этом он был похож на молодое божество.

— Почему ты так со мной говоришь, будто это я подожгла библиотеку в Александрии?

— Не ты, но отличия нет: люди не меняются. Ты знаешь, что все истории были рассказаны еще до того, как в земле песков возвели пирамиды? Но возможно… Я надеюсь.

Наверное, я должна была догадаться, но я спросила:

— На что?

— Что встречу в человеке… Человека. И тогда я верну… хотя бы что-то.

— И много ты собрал? Наши ученые бы душу продали за шанс взглянуть на эти документы.

— Что такое много? Сорок книг? Сотня манускриптов? Может, тысяча табличек? Но мне удалось спасти даже кое-что из библиотеки Ашшурбанипала, — он уже не сдерживал удовольствия, голос сочился им, словно соты мёдом. — Глиняные таблички не горели, но рассыпались в пыль. Пока оживший Шеду ревел у ворот, отгоняя солдат, утукку вытаскивали таблички с эпосом о Гильгамеше, одну за другой, и грифоны уносили в небеса. Для меня.

— Ох, подожди. Ты хочешь сказать, что грифоны принесли тебе глиняные таблички из самой Месопотамии? — я коротко рассмеялась. — Даже если бы это было правдой… Предположим! Что это правда. Кто позволил бы тебе увезти их из Междуречья?

— Тиамат была в ярости, — спокойно ответил Кощей так, словно речь шла о соседке по подъезду. — Вечно она твердит о своих первозданных водах, но когда понадобилось потушить пожары Ниневии, её там не было. Это была моя добыча… так или иначе. Она бы все равно потеряла эти таблички, но была согласна отдать их бездне, но не северному лесному демону.

— И все-таки они у тебя?

Мне показалось, Кощей снова улыбался, и золото первых осенних дней ласкало его фигуру.

— Я научился договариваться с богинями.

За этой короткой фразой пряталась целая история длинною в тысячи лет. Я буквально кожей чувствовала солёный ветер с Персидского залива, запах горячего воска и глины, и тёмное, как ночь в пустыне, прикосновение тайн, которые будоражили воображение. Я могла бы спросить, и Кощей бы не ответил. Но так было даже лучше. История эта, что скрывалась за пятью короткими словами, становилась более манящей. Она вмиг захватила моё воображение, унесла за многие годы и многие мили туда, где молодой ещё Кощей, не познавший всей горечи бессмертия, стоял перед лицом матери-гидры Тиамат. Пальцы мои, сами того не ведая, скользили по шершавым бокам глиняных табличек, впитывая шёпот тысячелетий, в то время как мысли бродили средь первозданных вод и дымящихся руин Ниневии.

— Это папирус из Себеннита.

Голос Кощея вырвал меня из грёз, и я поняла, что замерла посреди кабинета с берестяным футляром для свитков в руках. Наверное, в задумчивости вытащила с одной из полок. Он был украшен замысловатой резьбой с зооморфными славянскими орнаментами, где птицы Сирин сплетались хвостами с диковинными лесными зверями.

— Совсем не похоже на египетскую штуку, — произнесла я, немного смущенная тем, что Кощей видел мою задумчивость. И тем, что он наблюдал за мной, пока я трогала его вещи. Вдруг он мысли читать умеет, а моя фантазия занесла меня далеко в размышлениях, как Кощей мог бы договариваться с богинями.

— Открой, — предложил он.

Я аккуратно открыла крышку, которая повисла на вощёном шнуре. Внутри и впрямь оказался свиток, который с тихим шорохом скользнул мне на ладонь. На ощупь он был шершавым и гибким, но при этом удивительно прочным, как тонкая кожа. Он не гнулся как бумага, а скорее пружинил в руках, сопротивляясь попыткам развернуть его. От него исходил слабый, но отчетливый запах — смесь сухого тростника, пыли и чего-то сладковатого, вроде старинных духов или смолы, которой, возможно, скрепляли слои. Когда я раскрыла его и провела пальцем по знакам, я почувствовала подушечками легкие шероховатости — чернила за тысячи лет впитались, стали частью материала.

Я так увлеклась, что не услышала его шагов. Не заметила, как Кощей появился за моей спиной, и рука его легла мне на плечо. Ледяное прикосновение сквозь ткань сарафана заставило меня вздрогнуть. Лопатками я чувствовала его близость, прохладу, исходящую от него, а носа коснулся запах свежести и яблок.

— Рука — Ожерелье — Серебро, — палец с темным ногтем скользил по папирусу, и Кощей негромко читал знаки. Мне казалось, что иероглифы оживали под его пальцами. — Золото — Бивень слона — Женщина — Лотос — Сердце — Глаз.

— И что это значит? — спросила я тоже тихо, подчиняясь невысказанным правилам странной, колдовской близости, в которой мы вдруг оказались.

— Хмм… “Я даю украшение, сотворённое из серебра, золота и кости слона. Да достанется оно той женщине, чьё дыхание — аромат лотоса, чьё сердце я узнаю, едва взгляну”, — с каждым прочитанным словом дыхание его срывалось прохладным облаком с губ и касалось моего уха. Сердце предательски замерло, а потом забилось быстро-быстро, разливая по груди жар.

— Это… Стихи?

— Нет, это ответ на записку матери, которая вопрошала, когда же Хемунефеп наконец женится. А он в ответ написал, что купил украшение из серебра, золота и кости слона, но подарит только достойной. Той, кого узнает по благоуханию.

Я сглотнула, заставила себя проговорить:

— Выглядит, как глупая отмазка.

— К тому же, способ крайне ненадёжный, — доверительно сообщил Кощей, всё ещё держась за моей спиной и наклоняясь ниже. Счастье, что он не видел моего пылающего лица. — Аромат легко подделать. Но горячее сердце… никогда.

Его слова повисли в тишине, и казалось, ещё одно мгновение, и случится что-то необратимое. Дыхание Кощея всё ещё обжигало холодом мое ухо, а пальцы лежали на моём плече.

И тогда он отстранился. Один шаг. Быстрый, четкий, разрывающий гипнотическую связь. Воздух хлынул в образовавшуюся пустоту, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки.

— А теперь, — его голос снова стал гладким, металлическим и безразличным, будто последние минуты были лишь игрой, — вернёмся к нашим делам.

Мне захотелось застонать: серьёзно? Мне нужно было время, несколько секунд, чтобы сердце перестало стучать, и кровь в ушах стемнеть. Чтобы строки, выведенные умелой рукой сотни лет назад, перестали гореть перед внутренним взором, звучать в голове, произнесённые тихим бархатистым голосом.

— Я звал тебя, Василиса, главным образом затем, чтобы ещё раз обозначить правила, — заявил Кощей, осторожно убирая папирус обратно в славянский футляр. — Пусть Василисы Ярославны более нет, но ты заняла определенное место, и будь добра исполнять то, что предначертано. Ежели нужно тебе вышивание или какая другая женская прихоть, чернявка твоя все принесет.

— Помощница, — поправила я не из принципа, а скорее по растерянности, всё ещё выигрывая себе время, чтобы собраться.

— Что? — он сбился с мысли.

— Дуне не нравится быть ассистенткой, она обижается, поэтому мы сошлись на помощнице.

Кощей посмотрел на меня странно, будто я говорила вещи совершенно неважные.

— Ты снова раздаёшь моим людям непрошенные титулы? — по тону его было слышно, что вновь приближается гроза.

— Да какой же это титул! — фыркнула я. Самообладание вернулось, и жар сердца снова служил мне. — Сменила унизительную должность на ту, которой можно гордиться. Она ж в рабынях у тебя ходит, Кощей!

— Значит, так положено, Василиса, — нахмурился он. — Жизнью своею она мне обязана, а потому исполняет работу по терему, какая ей доступна.

— Да знаю я…

— А коль знаешь, так не лезь поперёк воеводы в битву! — голос Кощея стал грудным, зычным. Угрожающим. Он положил — почти швырнул — футляр на место. — И в том главное моё требование. Не лезь в дела терема, они тебе ни по уму, ни по плечу. Ешь, пей да сказы слушай, поджидая своего Иванушку. А коль ослушаешься меня…

— Знаю-знаю, в статую ледяную превратишь.

Не превратит — в этом я была уверена почти наверняка. Пытался уже, был в шаге от того, чтобы исполнить свои страшные обещания, но что-то его остановило тогда, пожалуй, его же собственные правила и “порядки”. Значит, остановит снова.

— Не боишься, Василиса?

— Мы это уже проходили. Я видела твою силу, поэтому боюсь. Но не уважаю, — я повторила старые слова, но в этот раз они дались с большим трудом.

— На понимание твоё не надеюсь, — со злостью продолжил Кощей, — так может хоть самосохранение у тебя сильнее. Я не убью тебя и в статую не превращу. Но накажу. Не оставлю вокруг тебя и искры тепла, так что проклянёшь свою глупость трижды. Ты поняла меня, Василиса?

Я резко обернулась — косы взметнулись в воздух, ударили по лицу. Сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы боль помогла сохранить ясность. Что он себе позволяет? То про древние библиотеки рассказывает, на ухо дышит, то оставляет с колотящимся сердцем и угрожает всеми карами. А может, и впрямь мысли читать умеет, знает мои тайные планы? Например, что я намерена спасти свою помощницу во что бы то ни стало.

Кощей ждал ответа, приподняв бровь в молчаливом вопросе, и в его взгляде читалось не просто ожидание, а вызов. Он провоцировал меня на бунт, чтобы получить законный повод обрушить на меня свою ледяную мощь.

— Я тебя услышала, — проворчала я, и эти слова ложью обожгли горло.

Кощей вполне этим ответом удовлетворился. А зря.

Потому что «услышала» в моём мире никогда не значило «послушаюсь». Это означало «я поняла правила твоей игры и теперь буду играть умнее».