Глава 13. Десять тортов и ни одной свечки

Мир замер. Застыла я, прижавшись к бездушному барьеру, застыла Дуня над кремом, над которым трудилась почти час. Лицо её, что светилось удовольствием несколько секунд назад, стало пустым и отрешенным. Мне казалось, остановилось само время, милосердно давая нам возможность осознать: работа испорчена, а план провалился. В груди стало тесно, всю её заняло острое сочувствие, смешанное с жалостью. Как мне было жаль и наш план, и Дуню, и весь её труд!

Дуня медленно подняла глаза. В них дрожали слёзы. Одна сорвалась с ресниц и покатилась по щеке, смешиваясь с потом, оставляя мокрую дорожку. Руки её плетьми повисли по бокам, губы шевелились, но я не слышала, что говорила Дуня. И в этот момент мне показалось, что где-то далеко, в глубине терема, я услышала знакомый стук каблуков. Каждый удар как будто отмерял последние секунды и выносил приговор.

Ну нет! Я провела руками по лицу, снимая оцепенение, как паутину. Хлопнула в ладоши, заставляя себя собраться. Помахала, чтобы привлечь внимание Дуни, и стала показывать жестами: “Успокойся! Время ещё есть. Помнишь, готовка — это тоже вышивка, только вкусами? Думай, двигайся, импровизируй!” Моя помощница сначала с непониманием наблюдала за тем, как я скачу перед невидимым барьером, показываю пантомимы, делаю страшное лицо. Наверняка я выглядела просто потешно, но мне было всё равно. Надо было заставить её шевелиться!

Но Дуня ожила не сразу. Сначала она закрыла глаза, медленно вдохнула и выдохнула, и снова — вдох и выдох. Губы её зашевелились в молитве. Слов я не слышала, но знала, что моя помощница взывает к Мокоши, умоляя о силе и благословении. А потом открыла глаза и решительно сунула руку в миску, чтобы медленно вытянуть оттуда берестяную коробочку, вымазанную кремом, откинуть её в сторону. Дуня ложкой сняла верхний слой, куда попало больше всего соли, затем старательно вымешала остатки крема. Попробовала. Скривилась и жалобно посмотрела на меня. Я снова изобразила страшное лицо и замахала: “Думай, действуй! Добавь кислоты, сладости, хоть что-то!”

Пришло время вынимать коржи из печи. Один за другим на столе появились чёрные противни, от которых поднимался густой пар. Дуня задумчиво их оглядела, помедлила немного, а потом решилась. Начала шарить по кладовой и кухне, выискивать баночки, пучки зелени, какие-то молотые специи. Подняла деревянную плошку с мёдом, посмотрела на меня, мол, как думаете? А я и не знала. Организовать фуршет для тысячи гостей — пожалуйста, заказать технологические карты блюд — легко. Но лично стоять у плиты? Увольте. Пожала плечами, показала: рискни, но немного. Дуня добавила мёд в солёный крем, и её лицо исказилось на мгновение — видимо, сочетание было всё ещё диким. Но она не отступила. Она взбивала крем снова, с завидным упрямством, попробовала... и на этот раз её брови поползли вверх от удивления. Она кивнула сама себе, коротко и решительно. Соль, встретившись со сладостью мёда, сдалась и превратилась в пикантную, сложную ноту.

На столе появилось ягодное пюре — три глиняных чаши, три вспышки цвета: багровая, как закат, рубиновая и густо-лиловая. Дуня работала с ними, как алхимик, что-то подмешивая, пробуя, сливая в отдельные горшочки. Я видела, что она добавляла необычные ингредиенты: можжевеловые ягоды, какие-то листочки и травы. Что-то отбраковывала, что-то оставляла. Иногда поднимала на меня взгляд, и тогда я замирала и подбадривала её скупыми, резкими жестами — кулаком в воздух или большим пальцем вверх. А потом снова начинала мерить короткий коридорчик шагами, чувствуя, как от бессилия у меня закипает кровь. Решить свою судьбу Дуня могла только сама, а мне оставалось лишь быть громоотводом для страхов, её и своих собственных.

Стук каблуков я угадала издалека. О, я бы ни с чем его не спутала. Воображение тут же воскресило высокие сапоги, облегающие стройные крепкие ноги Кощея до самых бедёр, и ряды пуговиц, и блеск окованных носков. Я застыла, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в желудок. Барьер всё ещё глушил звуки, и Дуня самозабвенно собирала торты, украшая их веточками ели и папоротника, а я уже слышала, как Кощей отмеряет последние минуты испытания.

— Сколь насыщенная вышла ночь, — сказал он, останавливаясь рядом. Заложив руки за спину, он наблюдал за ничего не подозревающей Дуней, даже не удосужившись посмотреть на меня.

— Она справится, вот увидишь, — сухо ответила я. Хотела бы я звучать твердо, но голос мой дрогнул. Кощей улыбнулся.

— Не могу разделить твоей уверенности… Но это будет любопытно. Да…

Прошло ещё совсем немного времени, и ночь за окнами кухни начала выцветать. Воздух стал серым, проступили очертания леса. Солнце было ещё далеко, но небо над Тёмным лесом тронули первые рассветные лучи: ночь в сказочном царстве подошла к концу.

И с её завершением произошло сразу несколько событий: Дуня поставила на последний торт яблочного лебедя, где-то вдалеке закричал петух, и барьер опал со звоном тонких льдинок. Кощей шагнул на кухню.

— Доброе утро, красна девица, — начал он нараспев. — Порадуешь ли ты меня мастерством своим невиданным, потешишь ли душу сладостью кушаний?

Я смотрела на Кощея, подозревая его в сумасшествии. Он говорил, как сказочный старик из леса, а не как интеллектуал, что спасал оригинал эпоса о Гильгамеше.

— Доброго утра, Кощей-батюшка, — Дуня отвесила ему низкий поклон. — Присаживайся, будь гостем дорогим. Отведай торта, каким не стыдно угостить самого князя.

“Ясно, здесь все умом тронулись”, — решила я и нервно хихикнула.

Кощей и Дуня разом строго на меня посмотрели, словно я портила момент. Я сделала жест, будто запираю рот на замок.

Кощей сел за кухонный стол с величием, достойным царского приёма. Перед ним выстроились в ряд десять небольших тортиков, которые в моём мире назвали бы “бенто”, разве что были они не круглыми, а квадратными. Каждый украшала небольшая яблочная фигурка — птицы или цветы — и веточки хвои или папоротника. Дуня тут же расстелила перед ним скатерть, разгладила невидимые складки и поставила тарелку с одним из десяти тортов. Этот был негусто обмазан кремом, из-под которого проступали коричневые бока коржей, а верх его украшал лебедь из тончайших яблочных долек. Дуня отрезала от него кусок (она понятия не имела, как это делается, поэтому отсекла не треугольник, а просто разрезала маленький тортик пополам) и аккуратно выложила на тарелку. Разрез был ровным, тёмный плотный корж, блестящий пропиткой, чередовался с белизной крема и темно-красным акцентом клюквенной прослойки.

И пока Дуня стояла рядом, нервно кусая губы, Кощей с равнодушие взирал на результат её трудов. На его лице не было разочарования — лишь холодная, кристальная уверенность в своей правоте.

— Что ж, красна девица, вижу-вижу твои старания, — произнёс он, и я ещё ничего не поняла, а Дуня уже вся побледнела. — Но не уважила ты меня, не сготовила мне торта, как уговаривались. А это… — Он изящным жестом указал на творение Дуни и вдруг перестал играть роль сказочного старичка. — …пирожное. Или, если угодно, порционная выпечка. Испытания ты не прошла.

Дуня дёрнулась, как будто Кощей её ударил, вцепилась в стол так, что побелели костяшки. Но устояла, вздернула нос, сдерживая слёзы. Весь вид её говорил: “Я знала, ах, я так и знала”. Смотреть на неё было больно. На сердце похолодело. И тут же в голову пришла самодовольная мысль: как же Дуне повезло, что у неё есть я.

Нет уж, Кощей так просто от нас не отделается.

— Ошибка ваша, Кощей Бессмертный, — громко и чётко сказала я, делая шаг вперёд. На меня устремились взгляды двух пар глаз. Я медленно, с театральным драматизмом достала из мешочка на поясе потрёпанный свиток, на котором красовалась восковая печать, которую Кощей наверняка хорошо знал, — летящая ступа, личный знак Бабы Яги.

— Это не просто выпечка, — продолжила я, разворачивая свиток с торжественным шуршанием. — Это торт трёхслойный, выпеченный по канонам и правилам, утверждённым Собором Старших Ведьм и скреплённым печатью многомудрой Бабы Яги, владычицы лесной.

Я возвела очи горе и начала зачитывать, подражая канцелярскому пафосу:

— «Сие есть уложение о тортахъ, ковригахъ и прочихъ сладостяхъ заморскихъ и домашнихъ. Глава седьмая, о трёхслойныхъ. Аще тортъ трёхслойный будетъ, да будетъ вышиною не ниже двухъ перстовъ мужескихъ, да не выше аршина. Аще коржи его пропитаны суть, а кремъ меж ними положенъ честно, и украшенъ по чину — сие есть тортъ, аще бы и с мышь была оного вышина!»

Я опустила свиток и посмотрела прямо на Кощея, не в силах скрыть самодовольства и ликования. Ох, и поплачусь я за них, но в тот момент сладить с собой я не могла.

— Как видите, параметры соблюдены. Коржи пропитаны, крем положен, украшен лебедем. Согласно уложению, сие есть торт. Оспаривать будете? Как бы казуса не вышло, вплоть до магического суда. И Баба Яга, я уверена, с превеликим интересом внемлет вашему мнению о её стандартах.

Кощей смотрел на меня. Сначала с ледяным недоумением, которое медленно, очень медленно начало сменяться чем-то иным. Его взгляд скользнул с моего лица на свиток, потом на Дунины торты, и, наконец, снова на меня. В уголках его губ заплясала едва заметная веселая усмешка, а в глазах — лукавство.

— Любопытно, — произнёс Кощей наконец, и в его голосе снова послышался та самая угрожающая заинтересованность. — Как только такая царевна угодила в мои темницы? Изобретательная.

— Я эффективная, — парировала я. — А эффективность требует знания местных… нормативных актов.

Я сделала шаг вперёд. А потом ещё один, вторгаясь в личное пространство Кощея так откровенно, что у Дуни вырвался испуганный вздох. Я заметила, как напряглись мышцы его спины, хотя я даже ещё не прикоснулась к нему.

— Кощей, — сказала я тихо, намеренно опуская обращение.

Моя рука легла ему на плечо. Камзол под пальцами был из тончайшей кожи, а под ним — стальные неподвижные мускулы. Он не дрогнул, но его молчание было красноречивее любого протеста. Я почувствовала исходящий от него холод, как от мраморной статуи. Сердце моё стучало так сильно, что казалось, его слышно на всю кухню, но несмотря на это я наклонилась ближе к Кощею, так близко, что мои губы оказались в сантиметре от его уха, а от дыхания качнулась прядь его белоснежных волос. От него пахло морозом, старым пергаментом и чем-то неуловимо электрическим.

— Ты тысячу лет правишь этим царством, — прошептала я так, чтобы слышал только он. — Ты видел, как рождаются и рушатся империи. Неужели тебе интереснее оценивать бездушные килограммы бисквита, чем гениальность, рождённую из катастрофы? Дуня создала вкус, которого ещё не было в твоём мире. Разве такой коллекционер, как ты, сможет устоять?

Я отстранилась, позволила руке скользнуть с плеча так медленно, что это могло сойти за ласку. Отступив на шаг, я оказалась у него за спиной, вне поля его зрения, и только тогда позволила себе перевести дух и встретиться взглядом с потрясённой Дуней. В её глазах читался ужас. Кажется, мой поступок напугал её куда больше, чем проваленное испытание.

А вот в поведении Кощея не было ни удивления, ни гнева. Он не спеша провел рукой по борту своего камзола, расстегнул невидимую застежку и извлёк из потаённого кармана на груди узкий кожаный сверток, перевязанный шнурами. Когда Кощей открыл его, я увидела внутри ряд металлических столовых приборов, разномастных, из разных металлов и наборов. Он вытянул изысканную двузубую вилку из темного серебра. Позже я узнала, что эту диковинку Кощей выменял у византийцев века полтора назад. Для всех в его царстве это был непонятный и немного бессмысленный предмет: зачем тыкать в еду острой железкой, когда есть богом данная ложка и собственные пальцы? Но Кощей обожал эти вилки. Они были зримым воплощением его превосходства над подданными, временем, над самой историей.

Кощей пододвинул к себе тарелку с половиной торта, на верхушке которой грустно покосился яблочный лебедь, и отломил крошечный кусочек.

Я не дышала, наблюдая, как он подносит вилку ко рту. Кощей делал это с театральной неспешностью, наслаждаясь моментом власти над нашими судьбами. Его взгляд был прикован ко мне, а не к еде: он пробовал на вкус не торт, а мою дерзость.

Кощей положил кусочек в рот. И… ничего. Ни единой эмоции. Его лицо оставалось прекрасной и бесстрастной маской. Он прожевал с тем же видом, с каким, вероятно, слушал доклады о сборе налогов с болотных кикимор.

“Всё пропало”, — пронеслось у меня в голове. Кощей не способен это оценить, он просто глыба льда.

И вот тогда это случилось.

Сначала я обратила внимание его пальцы. Длинные, изящные с тёмными концами, словно испачканными в золе, слегка пошевелились, как будто ища опоры. Затем дрогнули его веки, эти тяжёлые, вечно полуприкрытые шторы перед бездной его цинизма. Кощей медленно перевёл взгляд с меня на оставшийся кусок торта, как будто видел его впервые.

Повисла звенящая пауза, в которой можно было услышать, как громко бьются наши с Дуней сердца.

— Любопытно, — произнёс он наконец. Его голос был низким, ровным и пронизывающим до костей. — Вкус… навязчив.

Он отставил тарелку, и я уже приготовилась к финальному удару. Но он не закончил. Он снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не раздражение и не одобрение, а нечто иное: чистое, искреннее любопытство, как у учёного, который обнаружил новый, противоречащий всем законам вид плесени.

— А теперь твоя очередь, царевна, — вдруг произнёс Кощей, и в его голосе я снова уловила знакомые капризные нотки. — Оцени труд своей помощницы.

Я огляделась. Ни одной свободной тарелки, ни одной лишней вилки, даже все ложки разом куда-то делись .

— Я, пожалуй, пас, — сухо ответила я. — Не вижу инструментов для проведения экспертизы.

Кощей улыбнулся. Это был оскал хищника, знающего, что добыча в ловушке. Затем он сделал то, от чего у меня перехватило дыхание. Он зачерпнул своим собственным столовым прибором — той самой серебряной вилкой, что только что касалась его губ, — крошечный кусочек торта с края тарелки.

— Мир полон ограничений, — тихо сказал он, протягивая вилку ко мне. — Преодоление их — качество настоящего правителя.

Я знала точно: это проверка на прочность. Публичный ритуал унижения или... невероятной интимности. В десятом веке есть с чужой ложки — это было что-то сокровенное, дозволенное лишь самым близким, уровень доверия между любовниками или матерью и дитём.

Дуня смотрела, широко раскрыв глаза, не смея даже громко дышать.

“Вот же высокомерный мерзавец…

Отступать было нельзя. Кощей бросал вызов, и я должна была его принять.

Я не стала просить стул. Просто сделала шаг вперёд и, не сводя с Кощея глаз, чуть наклонилась. Тяжёлые косы змеями соскользнули с плеч, моё лицо оказалось в сантиметрах от его руки. Я снова почувствовала исходящий от него холод и запах старого пергамента.

Я приоткрыла рот, чуть больше, чем было необходимо. Постаралась вложить во взгляд весь вызов, на который была способна, моя поза была насмешкой над его попыткой смутить меня. Я медленно сняла кусочек торта с вилки, её металл на пару секунд коснулся моей нижней губы, ледяной и твёрдый.

Я выпрямилась, не отводя взгляда, прожевала торт и проглотила. Сладко-кисло-солёный вкус взорвался на языке. Сначала чувствовалась основательная плотность коржей, за ней — солёно-сладкая классика. Соль не перебивала мёд, а подчеркнула его вкус, убрав излишнюю приторность. Да, крем был солоноват, и это была ошибка. Но ошибка эта стала открытием. Затем — кислая прослойка из ягод, противопоставление сладости мёда, но не диссонанс, а союз противоположностей. И в конце нотки пряных трав и хвойный, терпкий почти дымный акцент можжевеловых ягод. Торт, что сделала Дуня, не был милым сладким десертом, но он вышел настоящим произведением искусства. И я тут же рассыпалась бы в восторгах, если бы моё внимание не было приковано к Кощею и насмешливым морщинкам в уголках его глаз.

— Ну что? — спросил он. Его голос был показался чуть хриплым. Или мне просто хотелось, чтобы он был таким? — Угоден ли тебе плод трудов твоей помощницы?

Я выдавила ухмылку, хотя всё моё лицо буквально пылало.

— Прибыль этого проекта... — сказала я, делая театральную паузу, — ...очевидна. Рекомендую к утверждению советом директоров.

А потом выпрямилась, и тяжёлая коса вновь легла на плечо и грудь. Но прежде чем я успела отступить, пальцы Кощея скользнули вперёд и подхватили прядь. Он не дёрнул, а просто пропустил шелк волос между пальцами, изучающе, будто оценивая качество дорогой ткани. Длилось это всего три секунды, но каждая из них была наполнена громоподобным молчанием. Кощей дотронулся до меня в самом полном, глубоком смысле слова, демонстративно и спокойно. Я наблюдала за ним с высоты своего роста и ничего не могла с этим поделать.

Кощей отпустил мою косу, будто сделал милость, и негромко рассмеялся. Коротко и искренне. В тот момент мы не были ни врагами, ни тюремщиком и пленницей. Мы были двумя азартными игроками, которые только что обменялись козырями в опасной, безумно увлекательной игре.

Кощей аккуратно убрал свою вилку в футляр и поднялся.

— Мне очень жаль, Авдотья, — сказал он, — жаль, что ты покидаешь мой терем, твоя служба была славной. Но испытание твоё окончено, и отныне ты свободна.

Дуня ахнула, залепила руками рот, чтобы не сказать чего лишнего. Кощей посмотрел на меня.

— Я предупреждал тебя, и ты всё равно нарушила мой запрет.

Я вздернула подбородок.

— Потому что есть вещи важнее.

— Ежели тебе милее холод, воля твоя, — и Кощей удалился с видом человека, который не столько сыт, сколько погружён в анализ неожиданных данных. Дверь за ним закрылась, и в кухне повисла звенящая тишина, которую тут же нарушил сдавленный вздох Дуни. Она смотрела на свои творения с облегчением и опустошением во взгляде.

Я, отодвинув беспокойство об угрозах Кощея подальше, подошла и обняла помощницу за плечи. Пусть сердце моё сжималось от затаённого беспокойства, пусть в памяти моей запечатлелся горящий его взгляд, на всё это у меня найдётся время позже. Сейчас стоило позаботиться о Дуне. Она вздрогнула, а потом обмякла, будто её стержень наконец не выдержал.

— Госпожа… Царевна, — слабо позвала она. — Всё закончилось?

— Закончилось, милая, — сказала я, гладя её по голове. От Дуни славно пахло тестом и мёдом. — Ты невероятная молодец, настоящий боец. Этот айсберг в бархате никогда тебе этого не скажет. “Испытание окончено” — вот и вся его похвала. Но ты должна понять сама. Ты только что не справилась с заданием, — Дуня подняла на меня испуганные глаза. — Ты его перевыполнила стократно.

Я указала на остатки торта.

— Смотри. Ты столкнулась с форс-мажором и вместо того, чтобы пытаться спасти безнадёжный проект, ты провела ребрендинг. Ты не стала забивать соль мёдом и делать банальный сладкий пирог. Вместо этого ты создала настоящее гастрономическое чудо с несколькими уровнями вкуса. Понимаешь разницу?

Дуня смотрела на меня, ничего не понимая, но её взгляд уже прояснялся.

— Кощей ждал банальности. Более того, ему было скучно. А тут ты со своим тортом, своим… да, черт возьми, концептом! Соль против сладости, кислота против жирности, хвоя против мёда. Это не еда, это манифест свободе, за которую ты боролась. Ты заставила Кощея думать над твоим трудом. И за это он тебя... уважает. В той мере, в которой вообще на это способен.

Я отпустила её плечи и прямо руками подхватила оставшийся кусок торта.

— Если бы я бы предложила тебе остаться, заставила бы Кощея положить тебе приличное жалование и собрать приданое, ты бы осталась?

Дуня улыбнулась, светло и немного грустно, а потом покачала головой.

— Простите меня, Василиса Петровна, но я служу Кощею уже много зим. Родители мои старенькие уже, и им без меня точно туго. Я должна вернуться домой.

Я кивнула и отвернулась к окну, где рассвет уже размывал ночь в молочную дымку. Небо светлело, над полем клочьями висел туман, и в нём расплывались очертания Тёмного леса. Я делала вид, что разглядываю пейзаж, а на самом деле смахивала предательскую влагу с ресниц. В этих слезах было всё сразу: и горьковатая пыль расставания, и огромная, тихая радость за Дуню, и пронзительная ясность, что это самое простое и самое правильное чудо — вернуться к своим, и что я такого счастья лишена навсегда.

Сделав глубокий вдох, я обернулась, изобразив на лице простодушие.

— Ну что стоишь? Ставь-ка самовар, Авдотья! Ты же свой шедевр ещё не пробовала. Или считаешь, труд твой не стоит даже чашки чаю?