Глава 15. Багровый Леший

Тёмный лес встретил меня осенним холодом. Как бы долго и ни грелась у печи, промозглая ночь вмиг выстудила остатки тепла. Я зябко поёжилась и хотела было обернуться назад, на окна избушки, которые наверняка горели уютным жёлтым огнём… но замерла. Воспоминание о недавней угрозе стукнуло, словно бита по затылку: “А коль обернёшься, так вся моя охоронная волшба рассыплется”. Несмотря на холод, спина моя покрылась липкой испариной. С трудом сглотнув слюну, я тяжело спустилась на землю и выпустила из пальцев дрожащий от нетерпения клубок. Оказалось, что он светился, и красный свет этот исходил из самого его нутра, пульсирующий, словно стук сердца. Выглядело это донельзя жутко в кромешной темноте среди завывания ветра и стонов деревьев, зато мой путеводитель было отлично видно на лесной тропе.

Я шагнула за шаткую оградку, буквально физически ощущая, как покидаю уютную защиту избушки на курьих ножках. Тропа, освещенная неверным сиянием клубка, была единственной нитью реальности, протянувшейся сквозь лесную чащу. В первые минуты было жутковато, но не более — то моя фантазия разыгралась и подкидывала призрачные образы. Но затем сзади раздался долгий влажный стон, полный такой тоски и одиночества, что сердце замерло, а потом пустилось в дикую пляску, и стук его отдавался в висках. Я споткнулась, едва не выронив палку с черепом. Ногти впились в мягкую древесину, когда я поспешила дальше за клубком. К стону присоединились вздохи, а за ними — тяжелое хриплое дыхание, будто за мной по пятам шёл огромный хриплый пёс. Смрад тления, сладковатый, тошнотворный, ударил в нос, заставляя горло сжиматься спазмами. Я прерывисто задышала, хватая холодный воздух ртом. А псов тем временем становилось всё больше и больше. Один из них завыл, воем своим пронзая ночную тьму, как раскалённой иглой. Спину обожгло горячее дыхание. Нижняя рубаха моя вмиг промокла от пота, стала липкой и холодной, мерзкой, как прикосновение призрачный пальцев, а шея ныла от навязчивой потребности обернуться, убедиться, что всё это лишь видения и мороки, но в голове билась одна мысль: не оборачивайся!

А вокруг жил лес. Он качался под порывами ветра, стонал и трещал. Краем глаза я видела какое-то движение, как будто кто-то огромный движется среди деревьев, следит за мной, ждёт. А может, то был лишь плод моей фантазии, видение воспаленного мозга, который почти сутки обходился без сна. Темнота вокруг была полна звуков, и шевеления, и жизни, той самой, которая не совсем жизнь. Она липла к коже, цеплялась за подол, касалась тяжёлых кос. Подступала, плотная, тяжёлая, а потом схлынывала, мерно, как огромные волны, как дыхание невидимого чудовища.

А я всё шла, не сводя взгляда с клубка, что горел тревожным красным, как маяк в бушующем море тьмы. Иногда в его отсвет попадало чье-то движение, чей-то хвост или лапка, но я убеждала себя, что это просто ночные звери, и продолжала идти.

Не оборачиваться.

“Васи-ли-саааааа”, — хриплый зов сзади заставил задохнуться. Преследователь выдавил его с трудом, будто не привык говорить. И тут же толпа за моей спиной закричала, загоготала, заухала на разные лады, словно свора чертей. Я тихонько застонала. Несчастный мозг мой подкидывал картины, как меня догоняют, как рвут на части, и я почти чувствовала ужасные скрюченные пальцы на своем теле.

К тому моменту, когда лес расступился, а тропинка стала шире, душа моя настолько устала бояться, что она как будто онемела под тонким слоем льда. За спиной всё ещё срежетали, стонали, скрипели, но я как будто привыкла к этому кошмарному аккомпанементу. Кроны стали реже, и сквозь опадающую листву на меня взглянула огромная холодная луна. В свете её мне показалось, что я уже узнаю места, что терем Кощея совсем близко. Сердце моё стукнуло в рёбра, впервые за долгое время — радостно, и я припустила ещё быстрее.

Страшные звуки за моей спиной вдруг захлебнулись и смолкли. Утих ветер, и лес перестал трещать и плакать. И в воцарившейся тишине раздался голос:

— Вася? Ох, Вася моя…

И тут же сорвался в короткое рыдание. У меня не было ни одного шанса спастись, потому что я знала каждый звук этого голоса, каждую интонацию и ноту. Любимый, родной голос. Голос мамы.

Которая осталась в другом мире. Одна. С телом погибшей дочери.

Дорогие читатели, пара глав будет... тревожной. Мы начинали очень бодро и весело, но Василисе предстоит столкнуться с неприятностями, и никуда от них не денешься. Остается надеяться, что Кощей на дохлом коне сильно не задержится... Спасибо, что остаётесь со мной!

Я обернулась прежде, чем мой разум смог хоть что-то понять. Прежде, чем он подсказал, что мамы быть в Кощеевом царстве не может, что она осталась на расстоянии тысячи лет — не догнать, не дотянуться. Что за мной гнались навьи твари, которые могут изобразить, исковеркать что угодно. Что мама — самое больное моё место, и мысли о ней я гнала день за днём, и наверняка отчаянные твари ударили бы напоследок именно сюда… Тщетно. Порыв мой был инстинктивным, я рванулась не телом — душой… и замерла, ощущая, как рушится, осыпается защита Бабы Яги. Клубок ещё пару раз мигнул и потух.

За моей спиной никого не оказалось. Луна заливала призрачным светом лесную прогалину, через которую, как шрам, пролегала тропинка. Деревья стражами обступили её, молчаливые и недвижимые. Я вглядывалась в темноту, чувствуя себя обманутой, почти разочарованной. Всё это время я боялась пустых звуков? Игру воображения? От напряжения защипало в носу — хотелось разрыдаться.

И вдруг за деревьями почудилось движение. Спустя пару секунд я поняла, что мне не показалось. Там кто-то был. Я увидела огромную руку, которая отогнула дерево, словно ветку, и тогда на поляну выбралось лесное чудище. Из моей груди вырвался то ли вздох, то ли всхлип. Чудовище было огромным — метра три, не меньше. Тело его покрывала шерсть, больше походившая на мох или лишайник тёмно-красного цвета. Ноги напоминали столбы, длинные руки касались земли, а с головы смотрели два огромных злобных глаза. Существо вышло на середину поляны и остановилось, наслаждаясь тем, как свет луны стекает по его кроваво-красной шерсти.

Я замерла на границе пятна лунного света, как заяц. Несчастное сердце моё трепыхалось в груди, обессиленное. Самым страшным в чудище был не его рост, и не шкура, похожая на лишайник, и не налитые кровью глаза. Лишь спустя несколько бесконечных секунд я поняла, что ужас внушало его единство с лесом: здесь он родился, вырос, он питался лесными соками, омывался дождями, он был частью леса, а тот — частью чудища. Мох на его плечах был тем же мхом, что рос на валунах, дыхание его — дыханием самого леса. И я стояла одна напротив этого непостижимого исполина, крошечная, чуждая.

Существо медленно наклонило голову.

— Так вот ты какая, зазноба Кощеева, — протянул он как будто с разочарованием. — Немощная.

Этот титул подстегнул меня подобно кнуту. В сердце вдруг взвилась злость, вспыхнула румянцем на щеках.

— Никакая я ему не зазноба! — выкрикнула я, подсознательно полагая, что ему с высоты не слышно. — Я Василиса Петровна, менеджер на службе Кощея. А вот ты кто?

Существо дрогнуло, но не от страха — с чего бы ему меня бояться — то ли от смеха, то ли от отвращения.

— А я Багровый Леший, погибель Кощеева.

Леший двинулся вправо, обходя меня по широкой дуге и заставляя поворачиваться вслед за ним. В темноте зажглись болотные огоньки, окружили его, словно ласковые котята, тыкались в багровую шкуру и отскакивали, чтобы снова приблизиться. Угли его глаз следили за каждым моим движением. Я чувствовала, как волоски на теле встали дыбом — всё существо моё вопило об опасности.

— Забавная, — протянул Леший. — Дрожишь, а не бежишь. Тонкие ножки твои отказали? Или, — он качнулся вперёд. — Или в тебе и правда есть что-то?

Я сжала кулаки, задрала подбородок — всё, что могла сделать в этой непростой ситуации. Леший шумно втянул в себя воздух, подавшись вверх. На секунду глаза его закрылись, а потом снова распахнулись — два горящих угля в лесной чаще.

— Упорство, железо и немного яда, — проговорил он, причмокивая, будто попробовал что-то любопытное на вкус. — Занятно выйдет ломать тебя, хворостинка.

Голос его, глухой и шершавый, как старый валежник, звучал спокойно. Леший не бахвалился, а констатировал факт, и от спокойствия этого становилось страшнее всего.

— Вот вы заладили: убить, сломать, заморозить! — от волнения голос мой взлетал ввысь и ломался. — Нет бы сесть, поговорить. Вот какой убыток я вам принесла? Может, отчеты какие не сходятся или KPI маловат, так вы скажите! Рассмотрим структуру, составим графики, разработаем… — среди мха появилась длинная прорезь, выполнявшая роль рта, и оттуда выполз длинный язык. Я нервно сглотнула. — План.

— План мой таков, — откликнулся шелестом Леший, — ты бежишь, а я догоняю. И ломаю твои косточки.

— Это контрпродуктивно! — успела выкрикнуть я, но в этот момент зеленоватый язык Лешего метнулся ко мне, словно лягушачий, и мне едва удалось увернуться. Тогда я поняла, что угрозы Лешего — это не игры, и пустилась наутёк. Терем совсем рядом, я была в том уверена, нужно просто вырваться… Деревья сомкнулись прямо передо мной, перегораживая путь.

— Требую соблюдения процедур! — воскликнула я, отталкиваясь от деревьев. В то место, где я только была, прилетела лапа Лешего, выбивая щепу.

Сколько я металась по прогалине, сказать было сложно. Лёгкие жгло, ноги дрожали от усталости, сердце не переставало колотиться. Длинная юбка обвивалась вокруг ног, и я бы прокляла древнерусскую моду, если бы на то были силы. Мне казалось, лес вокруг плясал, дрожал, двигался, и в нём слышался шум и голоса животных. Где мне было сражаться с такой силой?

“Я сделала, что могла, — подумала я, когда Леший сгрёб меня своею лапою. Мог бы сделать это и раньше, но решил немного позабавиться. — Вот оно, поглощение малого предприятия”.

Но Леший не сожрал меня сразу. Он поднёс меня к голове, туда, где должен бы быть нос и с жадностью втянул запах моего измученного тельца, а потом отшвырнул в сторону, на влажную лесную подстилку. Я ударилась спиной о корень, и весь воздух разом вышел из лёгких.

— Мороки! — позвал Багровый Леший. — Дети мои, забавы не хотите ли?

И тогда они начали вылезать со всех сторон. Мороки, такие, про которых сочиняли страшные сказки, каких боялась Дуня и предупреждала меня. Дикие духи, тонкие, мелкие и дюже озлобленные. Они сначала подкрадывались ко мне осторожно, наблюдая, как я отползаю к большому дереву. Склоняли головы влево, вправо, дергали влажными носами, глазели глазами-бусинками. Но когда один из них осмелел и ущипнул меня за руку, все бросились на меня дружной стаей.

— Ребят, давайте всё обсудим! — я оттолкнула одного из них ногой. — Может, вам есть нечего? Я могу предложить вам работу у Кощея. Полный соцпакет, адские котлы… Ай, больно же!

Каждый укус, щипок, удар в отдельности были скорее обидными, нежели болезненными, но когда они прилетали со всех сторон, это становилось невыносимым. Маленькие руки с острыми когтями царапались, хватали за сарафан, стянули рубаху с плеча, и кто-то тут же вонзил в оголенную кожу зубки.

— Ах ты тварь! — закричала я, хватая морока за шкирку и выбрасывая его за границы лунного круга.

Это был последний акт моего сопротивления, потому что озверевшие мороки навалились сильнее. Они держали мои руки, щипались и щекотали бока, и я истерично смеялась, изворачиваясь среди мокрой листвы и иголок. И над всем этим возвышалась огромная фигура Лешего, который наблюдал за мной, словно надсмотрщик.

Тогда я поняла, что как в древних сказочках, от злой щекотки можно умереть. Эта мысль поглотила бы меня с головой, если бы на поляне не появилось еще одно действующее лицо.

— Царевна Василиса, — протянул морок с улыбкой, будто увидел добрую знакомую. Я сразу узнала и расплывчатую фигуру, и красные рога.

— Тьмура! — выкрикнула я. — А ну убери своих прихвостней!

— Зачем же, Василиса? — этот мерзавец даже не посчитал нужным упомянуть моё отчество. Более того, он подошёл в развалочку ко мне — присмиревшие мороки на минуту перестали щипаться — и уселся сверху мне на живот, наглым и кране неприличным образом. От него разило серой и чем-то гнилостным. — Как красна ночь! Как раз для того, чтобы свести счеты.

— Ты бы научился сначала ведомости по складу сводить, бездарь! — зло выплюнула я ему в морду.

Тьмуру перекосило. Он тихо зарычал, оскалив зубы, и подарил мне мгновение триумфа. А в следующее вытянул лапу с зажатым в ней красным шариком и с силой затолкал его мне в рот.

— Это подарок от истинного господина, Лешего, — прошипел морок, наклоняясь совсем близко. Я мотала головой, пытаясь избавиться от насильного угощения, но он не давал. Шарик лопнул на языке горечью брусники. — А теперь…

Рот мой наполнился слюной. Я всё ещё чувствовала горечь ягоды, когда Тьмура распрямился, сжимая ногами мою талию. Мороки вокруг оживились, предчувствуя славной веселье, а я сжалась в комок, пытаясь спрятать оголенные плечи от ночного холода и их взглядов, и чувствовала себя абсолютно, животно беспомощной.

И вдруг Тьмура замер. Вытянулся в струнку, задрал голову наверх, словно в приступе, а потом медленно свалился в сторону. И когда он больше не мешал обзору, я наконец увидела Кощея.

Он стоял на краю поляны, облаченный в белые одежды, словно призрак. Белоснежные волосы рассыпались по плечам, а голову венчала остроконечная обсидиановая корона. Кощей не выглядел ангелом или посланником света — он был воплощением холода и ненависти. Одну руку он выставил вперёд — длинные черные когти направлены вверх — и медленно сжимал пальцы, будто держал в них сердце. Сердце Тьмуры.

Ни слова, ни крика. Тишина обрушилась на прогалину подобно мечу палача. Мороки вмиг замерли, кто как был: кто тянул мою одежду, кто впивался пальцами в бок, один грыз палец и так и замер с ним в пасти. Дикое веселье выстыло за одно несчастное мгновение. Даже Багровый Леший, эта гора плоти и мха, перестал быть центром вселенной. Всё: лес, лунный свет, сама ночь — теперь вращалось вокруг неподвижной, худой фигуры на границе света и тьмы.

Кощей медленно повернул голову и посмотрел в мою сторону. И взгляд его был настолько безжалостным, что, видит Бог, я на месте мороков умерла бы на месте. Просто на всякий случай.

Одна из тварей затравленно пискнула и, бросив кусать мой палец, рванула по спасительную сень деревьев, но не добежала, по щелчку страшных пальцев свалившись замертво. И тогда наконец ожила я. В душу мою ворвался ураган чувств от горячей ненависти к Лесу до сбивающего с ног облегчения. Я сбросила с руки мороков и рванула вперёд, к спасению, но кто-то дёрнул меня за ногу, и я снова повалилась лицом в мокрые опавшие листья. Мне было всё равно. Я сначала ползла, потом поднялась на ноги и наконец побежала. Слёзы застилали глаза, и я не видела лица Кощея. Не хотела видеть. Возможно, на нём отражались жалость и презрение, но я сейчас нуждалась в Кощее так, как до тех пор не нуждалась ни в ком. Он был моим спасением, маяком посреди безумия Леса, и если бы он оттолкнул меня, я бы рухнула замертво…

Не оттолкнул. Я со всех оставшихся сил врезалась в его твердую грудь, вцепилась пальцами в камзол, пачкая его землёй и иголками, вдохнула запах мороза и старого пергамента. Мне бы зарыдать, сбросить тяжесть с груди, но я не могла, а только жалась ближе и крупно тряслась, как бродячая псина.

Лёгкая ледяная ладонь легла на мои спутанные волосы, прижала голову ближе. Я замерла, дрожа, не в силах поверить.

— Она — моя, — сказал Кощей, и я слышала, как голос рождался в его груди. — Никто не смеет трогать тех, кто под моей защитой.

— Здесь нет ничего твоего, Кощей, — проскрипел в ответ Леший. — Ты мертвец, и мёртвым не место в Тёмном лесу. Ты слаб, заумен, далёк от горестей наших. Ты нам не нужен.

А как же быть мавкам, водяным, морокам, духам — всем неприкаянным навьим тварям? Хотелось бы мне спросить, вот только Кощей не стал ни задавать вопросов, ни оправдываться.

— Я сам решу, кому здесь место, — ответил он, и каждое слово было способно пригвоздить к месту. — Ты лесной дозорный, так обходи дозором вотчину свою, а в дела мои не лезь. Иначе и того лишишься.

— Мой лес, Кощей, и все твари его — всё, что есть у меня, — протянул Леший. — И я ни на что их не променяю. А ты? В твоём сердце только ли царство твоё?

Я вздрогнула, выдохнула резче, чем следовало, и тут же почувствовала, как успокаивающе сжалась рука на моём затылке.

— У Кощея нет сердца, это всякий знает, — холодно сказал он. — А ежели зло ко мне таишь, так выходи на бой, и посмотрим, кто из нас царь, а кто слуга.

— Всему своё время, — пообещал Леший. — Своё время. Забавляйся, пока можешь.

Голос его таял, сливаясь со скрипом деревьев и шелестом умирающих трав, и даже когда совсем утих, Кощей всё ещё не шевелился. Я знала, он внимательно вглядывается в чащу, наблюдая за отступлением, и видит то, чего я бы никогда не увидела. Лес перестало лихорадить, деревья застыли на своих местах, и на них опустилась благостная тишина, какая бывает перед самым рассветом.