Глава 17. Зимнее древо

Дверь оказалась открытой. Я выскользнула из своей комнаты и замерла перед големами, что охраняли вход, ожидая, что они набросятся на меня и затолкают обратно. Но големы оставались недвижимы и невозмутимы.

— Добрый день, Биба, — я насмешливо поклонилась одному. — Здравствуй, Боба, — и второму.

Настроение у меня было замечательным. Я выспалась, невидимый слуга приготовил мне прекрасный сарафан с вышитыми на нем мрачными мухоморами, а на завтрак мне подали свежий мягкий хлеб, ароматную репу с травами и медовый напиток. Но самое главное, это расплывчатое воспоминание, что оставил мне Кощей на самой границе сна: он больше не будет запирать дверь. Я все хотела проверить и не решалась, а когда оказалось, что это правда, была вне себя от восторга. Сколько возможностей он мне открыл!

— Не думаешь, что големы обидятся?

Сзади меня раздался знакомый бодрый голосок. Я не сразу вспомнила, где слышала его, но когда обернулась, увидела рыжую и.о. Смерти. Она стояла посреди светлицы , одетая в возмутительно короткую юбку и бесформенное худи, такая нелепая в этой одежде, такая веселая и яркая. И улыбалась.

— Фэйрлайт! — воскликнула я. — О боже, это правда ты! С ума сойти, я уже и ждать тебя перестала.

— Ага! Не верила в умницу Фэйрлайт! — она вовсе не казалась обиженной. — Я тоже не очень верила, если честно. Ещё мой босс вернулся, устроил мне разнос. Запер в архиве искать этот проклятый договор, а там за век не разгребешься. Я чуть с ума от скуки не сошла! Но-о-о…

— Нашла? — с надеждой спросила я.

— Нашла! — выкрикнула Фэйрлайт, невероятно довольная собой. — Василиса заключила договор с неким Всемиром на Таусень в 6458 году от Сотворения мира. Единого календаря на Руси не было, так что у нас документ маркирован Византийской датой.

— Хорошо…. Наверное. И что мне делать?

— Ничего! — радостно заявила Фэйрлайт и тут же поправилась. — В прямом смысле — ничего. Ты сейчас находишься в 6458 году, то есть если ты не заключишь этот договор, то произойдет коллапс, и ты выпадешь из временной петли, вернувшись к себе. То есть, к смерти.

Я помолчала, не зная, что ответить. С одной стороны, Фэйрлайт принесла хорошие вести, можно вернуться на свою лунную дорогу, не прилагая ровным счётом никаких усилий, а с другой желание спокойной смерти расплылось, размылось и казалось неверным сном. Хотела ли я её так же, как месяц назад? Я в этом уже не была уверена.

— Здорово, правда? — не унималась Фэйрлайт, хватая меня за руки. — Надо просто дождаться Таусеня, осеннего равноденствия, и тогда ты вернёшься на своё место, я закрою дело и, может быть, Эстен, мой босс, перестанет меня называть растяпой.

— Да, очень здорово, — растерянно ответила я и позволила себя обнять. От Фэйрлайт пахло свежестью, будто она состояла не из плоти, а из облаков.

— Ну и славно, — сказала она. — Всё, я побегу, а то у меня заказ на попаданчество в вебтун, в первый раз у меня такое. Нужно не опоздать на смерть. Всё, целую тебя, увидимся на той стороне!

И Фэйрлайт ушла, через пару шагов растворившись в воздухе, а я осталась стоять в светлице, словно мешком по голове огретая. Новости, которые я так долго ждала, оказались вдруг не такими уж и радостными.

— Прошу прощения, вы заняты беседой? — в светлице появился невысокий морок в длинном вязаном свитере. Вместо оленей по нему скакали лешие с ветвистыми рогами на головах. В руках он держал деревянную кружку с чем-то горячим, и над ней поднимался горячий чай.

— Нет-нет, я одна.

— Ничего страшного, я сам иногда болтаю сам с собой, — апатично заметил морок. — Кощей сказал, что у вас там проблемы с сундуком, мол, вы его рваным сарафаном открываете. Ежели опочивальня не занята, я погляжу?

— Да, конечно, — растерянно протянула я. слишком много странного происходило с самого утра. — Погоди, я же видела тебя уже! Ты в прошлый раз скатерть самобранку чинил.

Морок вздохнул тяжко-претяжко и посмотрел на меня из-под полуопущенных ресниц.

— И скатерть, и сапоги-скороходы, и путеводный клубок. Всё, что угодно, кроме волшебных вязей. Я им про информационные системы, а они — настрой гусли-самогуды… Эх, — он махнул рукой и поплелся в сторону моей комнаты, оставив меня в полнейшем недоумении.

— Информационные… системы? — переспросила я, но морок мне не ответил: он уже исчез за дверью, чтобы усмирить мой сундук.

Если морок владеет такими понятиями, значит, я далеко не всё знаю о Кощеевом царстве. Фаэйрлайт сказала мне ждать, но хороший менеджер никогда не будет терять время. Он проведет рекогносцировку, изучит активы и составит план. Пусть даже посмертный.

С этими мыслями я решительно повернулась спиной к двери, из-за которой доносились сдавленные ругательства, и направилась на разведку.

Пару раз меня уже сопровождали в кабинет Кощея, и я успела полюбоваться мрачной красотой его терема. Теперь я могла заглянуть в каждый угол, открыть все незапертые двери и сунуть нос туда, куда раньше не могла. И если Кощей будет мной недоволен… что ж, мне осталось не так много времени, и его угрозы больше ничего не значат.

Я вышла из светлицы и свернула наугад, в первый попавшийся коридор.

Терем был не просто большим — он казался бесконечным. Дубовые стены, тёмные от времени, уходили вдаль, прерываясь резными дверями, каждая из которых была уникальной. На одних были вырезаны цветы и звери, на других — лики стражей с горящими глазами-самоцветами, на третьих — сложные лабиринты, в которых, казалось, двигались тени. Воздух пах старым деревом, воском и сушёными травами. По стенам и потолкам скакали, летели плыли герои и навьи твари, схлестывались в битвах и отступали, чтобы попировать вволю под раскидистыми деревьями. Я часто останавливалась то у двери, то у ниши, а то стояла, задрав голову и рассматривая очередную роспись. Я не торопилась, мне больше некуда было торопиться.

За одной из дверей обнаружилась горница. Не из тех, в которых пировали, а предназначенная, видимо, для тихих бесед. Лавки вдоль стен были укрыты расшитыми полавочниками, а в центре стоял дубовый стол, почерневший от древности. Над ним висела огромная, в полстены, фреска в тяжёлом окладе. На ней был не святой, а Чёрный Змей — крылатый исполин, обвивающий Мировое Древо. Его глаза, выполненные из цельных кусков обсидиана, следили за мной с невозмутимым могуществом.

Я шла дальше, и мои шаги глухо отдавались в тишине. Одна дверь, низкая и кособокая, вела в каморку. С полок до самого потолка на меня смотрели берестяные короба, а с потолка свисали связки сушёных грибов, и казалось, что они едва слышно шептали что-то на непонятном языке. Пахло пылью, кореньями и берестой. Была и сокровищница — небольшая комната, вся уставленная дорогими ларцами и сундуками с железными накладками. Ожидая увидеть в них драгоценнойсти и дорогие одежды, я открыла один, но внутри оказалось пусто. Ни завалявшейся монетки, ни паутинки. Когда я приподняла тяжёлую крышку другого сундука, из него вырвался холодный ветер и чей-то тихий шепот.

Если свернуть из длинного расписного коридора, можно попасть на каменную лестницу. Я живо вспомнила стук металлических каблуков по ней, и как он разносился по всей темнице. Интересно, как там дела у Кривеля и Бони? Смогли ли они сохранить порядок в темнице, а может, и приумножить его? Но ведь мне никто не мешал проверить. Я улыбнулась, представив, как завалюсь в бывшую караульную, перепугаю там всех, а потом мы приготовим ароматный сбитень и поделимся новостями. С этими мыслями я принялась спускаться по лестнице.

Я шла минуту, другую, но поворот на площадку с зарешёченными дверьми всё не появлялся. Вместо этого лестница уходила всё глубже, закручиваясь в спираль, и знакомый запах сырости и камня постепенно вытеснялся другим — острым, стерильным холодом. Воздух становился сухим и колючим, и я невольно обхватила себя за плечи. Чёрный кристалл на груди, бывший обычно тёплым, стал казаться почти горячим. Камни под ногами и стены сменились с тёмного туфа на белый мрамор, пронизанный ледяными жилками. Они отливали синевой и слабо светились в темноте.

Стало очевидно, что в конце дороги ни темниц, ни Кривеля с Боней мне не найти. И в этот момент остановиться бы, повернуть назад, но в лучших традициях классических сказок любопытство оказалось сильнее.

Наконец лестница закончилась, и я ступила в длинный тоннель, целиком вырезанный во льдах. Своды его терялись в вышине, скрытой сизой морозной дымкой, а под ногами лёд был столь прозрачен, что в его голубоватой толще я смутно различала какие-то тёмные, застывшие навеки силуэты. Но больше всего меня поразило другое. По обеим сторонам ледяного пути, словно безмолвная стража, стояли статуи.

Я подошла поближе, и у меня перехватило дыхание. Это были девушки, все как одна невероятной красоты. Я переходила от одной статуи к другой, и каждая была вырезана из цельной глыбы идеально чистого льда. Их длинные волосы были заплетены в сложные косы, одежды спадали изящными складками, а на лицах застыли живые эмоции: одни с кроткой улыбкой, другие с лёгким удивлением, третьи с высокомерным спокойствием. Статуи были так реалистичны, что на мгновение мне почудилось, будто грудь одной из них чуть вздымается от дыхания. Я невольно протянула руку, чтобы прикоснуться к ближайшей, но отдёрнула её назад — от статуи веяло таким смертельным холодом, что кожа могла примёрзнуть намертво.

В конце этого жуткого ледяного коридора стояло дерево. Огромное, величественное и абсолютно белое. Его ствол и ветви, покрытые инеем, казались вылитыми из лунного света. На нём не было ни единого листочка, и потому оно казалось мёртвым, как и всё здесь. Я медленно подошла к дереву, как заворожённая, и остановилась у его корней, где росла тонкая сиреневая травка. Сколько я так стояла, задрав голову, я не знаю, но только опомнилась я, когда за спиной раздался знакомый голос:

— Вот ты и добралась до самого сердца моего терема.

Я даже не вздрогнула, осознав вдруг, что ждала Кощея.

— Выращивать деревья в ледяных пещерах неразумно, — только и сказала, не поворачивая головы. — Смотри, загнулось всё.

Он подошёл, встал рядом плечом к плечу.

— Витаскр вырос сам, сразу после того, как я закончил терем. И сразу был мёртвым.

— То есть дерево росло и было мёртвым? Одновременно? — уточнила я.

— Именно.

— Логично. Так оно обычно и бывает, — серьезно кивнула я. Нереальность происходящего колола кожу, как мороз. — Мёртвые деревья, мёртвые царевны. Скажи, те статуи… Они же просто искусно вырезаны изо льда? Просто есть какой-то самородок в твоём царстве, который увековечивает женскую красоту… Правда ведь?

Кощей не смотрел на меня, всё его внимание было приковано к древу.

— Глупо задавать мне вопросы, ответы на которые ты сама знаешь.

— Я не знаю! — возмутилась я, а потом, спустя несколько секунд, продолжила. — Это кошмарно. Совершенно отвратительно. Ты держишь у себя в подвале кучу мёртвых царевен, чёртов ты маньяк!

— Смерть не коснулась их, — Кощей качнул головой, — и они спят, ожидая своего спасения.

— Есть предложение. Просто разморозь их и отпусти.

— Но куда они пойдут? Одни, через лес? У многих нет семьи, у некоторых — государства, и того не осталось, и даже памяти о нём.

Всё это звучало очень жутко в сводах этой ледяной усыпальницы, и я не удержалась, чтобы не поёжиться.

— Ведь всё намного проще. Тебе нужно… перестать их морозить!

— Таков порядок вещей, Василиса. Я похищаю девицу, а царевич должен её спасти, чтобы доказать свою доблесть и право на трон.

— Но почему? — я наконец не выдержала, повысила голос, и восклик мой заметался под ледяным сводом. — Зачем тебе все эти злодейства? Похищения, сражения с царевичами, монстры в Тёмном лесу? Неужели нельзя жить спокойно, начать бизнес свой, дело какое-нибудь небольшое? Фабрику открыть. От каждого морока по способностям, каждому по потребностям. Неужели нельзя быть просто… человеком? — под конец голос мой сделался вовсе несчастным.

Кощей медленно обернулся ко мне, посмотрел внимательно снизу вверх, и дело было вовсе не в росте. Он смотрел с высоты своих лет, с высоты своей боли.

— Человек так устроен, что ему нужен враг. Нужно препятствие, испытание, повод стать героем. И если в мире таких испытаний нет… Что ж, он создаст их сам. Сотворит трудности, чтобы героически их преодолеть, найдёт врага, а в худшем случае… Станет им сам, — голос Кощея звучал спокойно, но я безошибочно угадывала в нём скрытую дрожь. — Зло всегда будет существовать в этом мире. Не я, так кто-то другой: Багровый Леший, Баба Яга, Соловей-разбойник, Морана, а может, сам Иван-царевич, который возжелает небывалой власти. Но пока я занимаю это место, я знаю, что всё будет сделано по правилам, а зло будет строго необходимым, в той мере, в которой яд — ещё лекарство. Пока я здесь, я знаю, что мир находится в равновесии. Но у всего есть цена, — он снова вернулся к созерцанию Витаскра, как будто этот разговор давался ему с трудом. — Моя цена — ненависть. Меня ненавидят даже собственные соратники, даже жители Тёмного леса. Яга, лешие, мороки — каждый мечтал бы увидеть меня мёртвым. Я знаю это. И принимаю эту цену.

Я слушала его, и мороз по коже бежал уже не от холода, а от ужаса. От его слов становилось до тошноты жутко, и в то же время горько до слёз, хотя я и не могла понять, кого я так отчаянно жалела: Кощея, спящих девушек или весь этот безумный мир.

Я вглядывалась в идеальный, острый профиль, очерченный сиянием Витаскра. Кощей был задумчив и прекрасен, как сама вечность, и так же безжалостен. В груди клубилось что-то тёплое и колючее одновременно, и я не могла отличить, было ли это восхищение перед титаном, добровольно взвалившим на себя бремя вселенской ненависти, или физиологическое отвращение к тому, что он только что оправдал саму суть своего существования.

Всё у него сходилось. Всё было выверено, уложено в безупречную, чудовищную систему. Но где-то была ошибка. Один неверный постулат, на котором держалось всё. И я вдруг увидела: Кощей не просто нёс своё бремя, он им упивался. Так вжился в роль вселенского козла отпущения, что уже не замечал ничего вокруг. Кощей коллекционировал своё одиночество, как скупой рыцарь — золото, и эта коллекция была для него дороже любой реальной привязанности.

Я поймала его взгляд. В зрачках, как в бездонных колодцах, отражалось сияние мёртвого дерева.

— Ты... — я сглотнула комок в горле. — Ты...оправдываешьзло?

Кощей отвел взгляд к дереву.

— Разве я оправдываю? Злу нет оправдания. Но оно должно существовать, оно остро необходимо миру, потому что добро само по себе существовать ещё не научилось.

— Это... нелогично! Тут кроется базовое, смысловое противоречие!

— Нелогично? Вся мифология человечества, Василиса, кричит об обратном, — он устало вздохнул. — Зевсу всегда был нужен Аид, Ра — Сет и Апоп, Яхве — Сатана... А Ивану-царевичу — Кощей. — Он улыбнулся, и эта мысль, казалось, доставляла ему извращенное удовольствие. — А ты способна представить мир, где твоя праведность не есть победа над злом, пусть даже над тем, что гнездится в тебе самой?

Я насупилась, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Фразы не желали собираться в законченную мысль, они казались мне глупыми или напыщенными, так что наконец я выдохнула раздраженно:

— Я... я не на философский диспут сюда собиралась, в конце концов!

Кощей рассмеялся.

— Не страшно. Подумай об этом. У нас ещё много времени, чтобы обсудить моё моральное падение во всех подробностях.

Что я могла ему сказать? Что мне явилась и.о. Смерти и сообщила, что через два месяца для меня всё закончится? Кощей, быть может, поверил бы и понял, даже оценил моё стремление к вечному покою... Но мне почему-то вовсе не хотелось ему этого говорить. Мне нравилось видеть Кощея таким — загадочным, немного мечтательным и уверенным в том, что завтра состоится ещё одна беседа, в которой он меня, конечно, победит своими метафизическими аргументами. А ещё я вовсе не была уверена, что мне всё ещё хочется умирать, и за это было стыдно и перед ним, и перед самой собой.

— Так вот знай, — сказала я вместо признания. — Меня твой порядок не устраивает. Этот твой ледяной монолит. Да, лёд крепкий, но стоит в нужном месте воткнуть орех, как по всему леднику пройдёт огромная трещина.

— Орех? — Кощей поднял бровь, и на его лице появилось выражение чистого, немого недоумения.

Кощей никогда бы не понял этой отсылки. И от этого мне стало тепло и легко на душе, будто я спрятала у себя в кармане секретное оружие против всей его вечной, ледяной серьезности.

— Не важно! Я хочу сказать, что твоё царство должно быть гибким, а не стоять ледяным истуканом. Потому что мир меняется, и с каждым столетием делает это всё быстрее. В моё время мы даже одну песню не поём дольше двух месяцев, потому что находится другая, ещё веселее. Ты должен знать, я не успокоюсь, — я всё больше распалялась, наступала на Кощея, тыча в его сторону пальцем. — Не сяду у окна, как девица в ожидании принца на белом коне. И не превращусь в одну из этих проклятых статуй, сколько ты меня ни морозь! А знаешь, почему? Потому что везде, даже там, где самый жуткий холод, человек однажды зажигает огонь!

Я замерла, прерывисто дыша, совсем близко к Кощею, уперев сложенные в кулак пальцы в его твёрдую грудь. Он посмотрел вниз, приподняв бровь, а потом на меня.

— Даже в нави… — тихо продолжила я. — Даже там однажды появился человек, который зажёг огонь.

Кощей не двинулся, только зрачки его стали широкими, как провалы, а вокруг как будто стало ещё холоднее, хотя казалось, больше некуда.

— Ты… Откуда? — выдавил он не своим голосом. — Заткнись!

Кощей не закричал. Это был низкий, шипящий звук, от которого кровь стыла в жилах. Его рука с длинными обожжёнными пальцами метнулась вперёд и с силой вцепилась мне в запястье. Хватка была ледяной и несгибаемой, как стальные тиски. Он притянул меня так близко, что я увидела своё испуганное отражение в бездне его зрачков.

— Ты у нас всему голова, да? — процедил он сквозь зубы. — Безрассудное, глупое создание. Ты всё разрушаешь! И я не позволю. Если придётся, нарушу правила, и Иван не дождётся своей царевны. Но не позволю разрушить Тёмный лес.

Он отшвырнул мою руку с таким отвращением, будто обжёгся о пламя, резко развернулся на каблуках и зашагал прочь, и стук его сапогов разносился по всему ледяному коридору.

В груди разлилась невыносимая горечь. Разрушаю? Я хотела строить! Собиралась показать, как можно сохранить его обитель зла на века, но Кощей не дал мне сказать и слова. Я ещё долго стояла одна у дерева, а когда пришла в себя, поняла, что продрогла до костей. Стараясь не вглядываться в лица ледяных царевен, я поспешила прочь.