Глава 4

Неспешно прохаживаясь из комнаты в комнату, чтобы оценить размер причиненного ущерба нерадивыми слугами, которые отправились паковать свои вещи, я вдруг вспомнила свое первое замужество.

Из глубины подсознания всплыл образ той весны – трепетной, юной, всепоглощающей, когда мы с подругой приехали в Москву, полные студенческих грёз.

Но когда я провалила экзамен, практичная Тамарка неожиданно быстро нашла выход.

- Незачем тебе возвращаться в свою трущобу с вечно пьяным отчимом, - недвусмысленно посмотрела она на меня. – Тут одному немолодому профессору срочно требуется помощь. Он заядлый коллекционер, а его многочисленные экспозиции требуют очень тщательного ухода. Ко всему прочему, это должность помощницы по хозяйству с проживанием.

Понимая, что Тамарка в первую очередь пеклась о себе, а именно комнатенка, которую мы снимали, при таком раскладе переходила в личное её пользование, но все равно я была рада возможности остаться в Москве.

Так я познакомилась с Виленом Кузьмичом - сухопарым стариком с глазами, полными юношеского оптимизма.

Вместо инструкций он мне рассказывал историю искусств. А я не просто мыла полы, а завороженно слушала, открывая для себя совершенно новые грани познания. Через год наших задушевных бесед я поняла, что этот дом для меня стал моим новым миром.

А когда мне исполнилось восемнадцать, он неожиданно прямолинейно сказал:

- Я не могу, Екатерина, предложить вам молодость, но могу отдать всю свою жизнь без остатка, потому что люблю вас как соратницу, как хранительницу очага, как жену.

Это было не просто предложение руки и сердца, а очень значимый для меня поворот судьбы. Я согласилась, хотя понимала, что стала не только его женой, а частью его знаменитой коллекции…

Наша жизнь обрела неторопливый ритм. Мы окончательно перебрались в загородный дом, где Вилен Кузьмич продолжал свои лекции у камина, а я из благодарной ученицы постепенно превращалась в сведущего собеседника. Он начал советоваться со мной о новых приобретениях, и в его глазах я увидела не снисходительность учителя, а уважение коллеги.

Коллекция действительно стала нашей. Я уже не просто обмахивала фарфор от пыли, а знала про каждый сервиз: мейсенский с птицами, парижский с гирляндами, скромный гжельский кувшин, который муж особенно ценил за чистоту формы.

Иногда по вечерам, когда он дремал в кресле, я проходила по комнатам, касаясь пальцами рам и корешков книг, чувствуя странное родство с этими вещами. Мы все были здесь, в этом доме, вне времени, хранители и хранимое.

Посторонние, редкие гости – коллеги-искусствоведы, букинисты – называли меня теперь не иначе как Екатерина Владимировна, и в этом звучала не только формальность, но и признание моего места рядом с ним.

Он старел на моих глазах, и моя роль постепенно менялась. Из соратницы я стала опекуном, из ученицы – хранительницей не только коллекций, но и его самого. Его рассказы иногда путались, и я тихо поправляла даты или имена, а он смотрел на меня с благодарной улыбкой.

- Вы моя память, Катенька, - говорил муж, и это было для меня высшей наградой.

Он ушёл тихо, осенним утром, так же незаметно, как засыпал в своем кресле с книгой. Не было ни драмы, ни надрыва, только тишина, которую я впервые ощутила как физическую пустоту. Дом замер, и в его скрипах я больше не слышала привычных ответов. Не в силах переносить одиночество, я вернулась в городскую квартиру, которую Вилен Кузьмич не очень жаловал.

Так в 22 года я стала вдовой известного коллекционера, всё имущество которого, и движимое и недвижимое, перешло ко мне…

***

Вдруг мое внимание привлек непонятный шорох, доносившийся из дальней комнаты.

Стараясь как можно тише дышать, я замерла в дверном проёме, прижимаясь к косяку, и наблюдала, как толстые пальцы управляющего ловко отодвинули одну половицу, открывая некую секретную нишу. Оттуда он извлёк небольшой, туго перетянутый шпагатом сверток. Его лицо сейчас выражало явную жадную сосредоточенность. Он даже облизнул губы, торопливо суя свою находку в глубокий карман сюртука.

Всё встало на свои места. Недавнее мое решение об увольнении всей прислуги из-за недопустимого содержания особняка было, видимо, воспринято как сигнал к началу грабежа. И я предполагаю, что управляющий в этом деле далеко не исключение…

Я бесшумно отступила в темноту коридора, чувствуя, как холодная ясность затмевает первоначальную нерешительность. Остановить это в одиночку я была не в силах. Нужна власть или полиция…

Но мысль о том, чтобы разыскивать в незнакомом городе полицейский участок и там, запинаясь, объяснять всё какому-нибудь равнодушному приставу, вызывала лишь отчаяние.

И тогда, словно в ответ на мои мольбы, из самой глубины памяти, не моей, а той, что осталась в этом теле, всплыло четкое и яркое воспоминание - полковник Ричард Брен. Его седые, похожие на щетку усы, смеющиеся глаза и голос, говоривший отцу моей подопечной: «Любая беда, господин Милтон, - вы сразу ко мне». Он служил в жандармском управлении и пользовался репутацией человека неподкупного и решительного.

Эта мысль стала спасением. Я почти вбежала в рабочий кабинет покойного мужа «прозрачной леди», где недавно была с аналогичным обходом, и села писать записку, которую решила передать с мальчишкой посыльным. Ирвин – вновь дала мне подсказку чужая память.

«Многоуважаемый господин Брен!

Дочь вашего старого друга, господина Милтона, осмеливается побеспокоить вас по делу крайней важности и спешности…»

Я описала все во всех подробностях: увольнение слуг, увиденную сцену с тайником, свои опасения за сохранность дома и попросила, если это возможно, прислать надежных людей.

Найдя Ирвина практически за порогом дома, отправила парнишку с этим письмом в местную жандармерию, очень надеясь на положительный исход дела.

Прошло не более часа, как в передней раздался энергичный звонок. Лично отворив дверь, я увидела на пороге невысокого коренастого господина в штатском, но с прямой выправкой военного. За его спиной маячили две фигуры в жандармской форме.

Замечательные седые усы, щеткой торчавшие вверх, и острый профессиональный взгляд были устремлены на мою персону.

- Катрин?! – произнес он негромко, и в этом голосе прозвучала и вопросительная нотка, и что-то отеческое. – Получил твое письмо и сразу к тебе…