Глава 11

Утро началось не с луча солнца на подушке и не с бодрящего аромата кофе, а с того, что в мой мозг бесцеремонно постучали изнутри. Причем постучали с той наглостью, с какой судебный пристав стучит в дверь заядлого должника.

— Анна, надеюсь, не разбудил тебя? — вкрадчивый, вибрирующий голос Луки отозвался где-то в районе темени. Я подскочила на кровати, едва не запутавшись в простынях. Осмотрелась — в комнате было серо и пусто. За окном синел ранний рассвет, сонный и холодный. В доме стояла ватная тишина, которая бывает в «Дубах» рано утром, когда даже мыши еще не догрызли свои сухари.

— Какого черта тебе надо?! — прошипела я, не заботясь о том, отвечаю ли я вслух или ментально. Голова тут же отозвалась ноющей болью.

— Я тут подумал — меланхолично начал этот паразит.

— То есть ничего не случилось? — я упала обратно на подушки, закрывая глаза руками. — Мой бес просто решил протестировать мозги Алексея Петровича в режиме «будильник для хозяйки»? Семь утра, Лука! У меня режим. У меня нежные нервы!

— Не ёрничай, дорогая. Я вчера весь вечер хотел спросить, но не решился отвлекать тебя от столь увлекательного научного мероприятия, как опыты над собственным демоном. Знаешь, роль лабораторной мыши в мундире старшего следователя несколько утомляет.

— И это не могло подождать до обеда? — я закуталась в одеяло, пытаясь сохранить остатки тепла.

— Категорически нет. Я не спал всю ночь. Тело спит, пускает пузыри в подушку — весьма, кстати, достойное зрелище, а я бодрствую. Понимаешь ли, мозг Алексея оказался на редкость вместительным хранилищем для логических цепочек.

— Поздравляю с обретением интеллекта, — съязвила я. — И каков же итог твоих ночных бдений?

— Вчера в жандармерию я лично привез одну тварь. Ну, ту самую, что промышляла кражей младенцев в Охтинском предместье.

— Она из твоих сородичей?

— Нет, душа моя, — в его голосе прорезались ледяные нотки. — Она из твоей породы. Человек. Но такая мразь, что даже в Пределе на нее посмотрят с брезгливостью. И я пришел к выводу, что это существо совершенно недостойно занимать место в нашем уютном подлунном мире.

Я резко села. Сон окончательно смыло волной тревоги.

— Лука, у тебя что, звездная болезнь началась? Или что-то похуже? Ты возомнил себя карающим десницей Господа на государевой службе?

— Анна, я просто думаю, что, если мне продолжить питаться ты ведь понимаешь, о чем я? Силы не должны пропадать даром. Если я поглощу её мерзкую суть, я стану стабильнее.

— Питайся сырой печенкой, Лука! — отрезала я. — Ты был таким очаровательным вчера, когда тебя выворачивало от одного вида заготовки для паштета. Не смей даже думать о «питании» живыми людьми! Любыми. Ты уже демон. И я уверена, что либо мы чего-то не знаем о твоей новой физиологии, либо ты от меня что-то скрываешь. Я приеду в Управление к обеду. Все! Отбой связи!

Я буквально почувствовала, как он в моей голове насмешливо поклонился и исчез. Тяжело вздохнув, я прислушалась — не стоит ли за дверью Степанида с подносом и широко открытыми ушами. Этот дом становился для меня тесным. Слишком много тайн, слишком много лишних свидетелей.

«Надо скорее закончить этот проклятый ремонт, — подумала я, вставая. — Сделать отдельное крыло, перестроить лестницы, чтобы прислуга жила в своем мире, а я — в своем. И желательно с толстой звукоизоляцией между мозгом и демоном».

За завтраком Катерина была неестественно тихой. Она сосредоточенно размазывала джем по тосту, пока я размышляла о том, что девочке пора давать нормальное образование.

— Катя, я тут подумала Не пора ли нам нанять для тебя учителей? Грамматика, французский, история Ты уже не маленькая, а знания у тебя лоскутные. Катя вскинула голову, и в её глазах мелькнула молния.

— Зачем мне эти напыщенные дураки, Анечка? Чтобы они рассказывали мне, в каком году какой царь чихнул? Или чтобы французик учил меня выговаривать «р-р-р», глядя на мое декольте?

— Катерина!

— Ну правда! Те знания, что ты мне даешь, и то, что я вижу, узнаю с тобой, стоят сотни их уроков. Благодетельница, конечно, расстроится, если узнает, что я расту «дикаркой», но я не хочу этих чопорных гувернанток. Они же скучные! И наверняка будут много болтать, а нам и без этого тяжело без Луки.

Я вздохнула. Она была права — найти учителя, который не упадет в обморок, увидев, как старший следователь, оставив свое бездыханное тело проходит сквозь кухонную дверь за пряником, было задачей невыполнимой.

— Ладно, оставим пока это. Но читай больше. И не только тайком и не только мои записи. А вот про декольте ты права: нужно поменять платья, а то ходишь, как оборванка.

— Вообще-то, Анна Львовна, вы взяли ее горничной. Девица и так избалована стала премного. Уже и за столом с вами сидит, и перечит, — вставила свои «пять копеек» Степанида, вошедшая как раз на теме декольте.

— Вообще-то, Степанида, тебя тоже взяли просто кухаркой, а не советником. Давай я сама буду разбираться с тем, что считаю нужным и важным сейчас, — с улыбкой ответила я и присмотрелась к реакции экономки.

— Конечно, хозяйка. Просто, людям всегда это боком выходит. Делаешь добро, а тебе в ответ ну, вы и без меня все знаете, пограмотнее куда! Я лишь о вас беспокоюсь.

— Спасибо тебе, милая. Только, вот, Катерина, она мне больше воспитанница, чем горничная, но, если ты заметила, она свои обязанности выполняет исправно. А я дома не допущу лоботрясов и лентяев – все должны быть заняты делом! — добавила я и глянула на Стешу так, что она сразу поняла – разговор завершен.

После завтрака я поехала в Управление. Город неохотно, но стабильно засыпало снегом, пахло дымом из труб, ледяным тянуло со стороны залива, но как только я переступила порог жандармерии, мои чувства обострились. Я снова услышала тонкие нотки того самого – нового запаха. Раньше это было просто казенное здание, пахнущее пылью, чернилами и старым деревом. Аромат расцветающих пионов и тончайшей, дорогой женской пудры. Этот аромат пробивался сквозь вонь мужских сапог и дешевого табака канцеляристов, окутывая меня невидимым коконом.

Кабинет Глеба Ивановича всегда казался мне местом, где время застывает, покрываясь слоем пыли и казенного сургуча. Но сегодня здесь пахло теми самыми пионами. Духи?

Ротмистр выглядел паршиво. Он не сидел за столом, а нервно мерил шагами пространство от окна до сейфа.

— Глеб Иванович, давайте без прелюдий, — я опустилась на диван, поправляя подол новой шубки. — Сколько именно должно приходить мне из казны на содержание имения и «специфические расходы»? А то сумма в моей шкатулке, мягко говоря, тает.

Его лицо пошло красными пятнами. Он подошел ко мне почти вплотную, и в его глазах я увидела не ярость, а отчаяние. Ротмистр наклонился так низко, что я почувствовала запах коньяка.

— Анна Львовна, умоляю, тише, — прошептал он, едва не касаясь губами моего уха. — Я всё верну. До копейки. Мне просто нужно еще пару недель. Вы же понимаете обстоятельства жизнь в Петербурге подорожала. Идите, прошу. Если будет дело, обязательно отправлю к вам человека!

— Ваша жизнь стала дороже, или жизнь той дамы, которой вы оплачиваете счета в модных лавках? — холодно уточнила я. — Глеб Иванович, воровать у стражницы — это не просто должностное преступление, это плохая примета.

Он хотел что-то ответить, его рука непроизвольно легла на спинку дивана, опасно близко к моему плечу, создавая иллюзию весьма интимной беседы.

И именно в этот момент дверь распахнулась. Без стука. На пороге стояла женщина, при виде которой даже у меня на секунду перехватило дыхание. Черные, как вороново крыло, волосы были уложены в безупречную прическу, выбивающаяся прядь лишь подчеркивала белизну лица. Ей было около тридцати пяти — тот опасный возраст, когда красота расцветает в полную силу, подкрепленная пониманием своей власти. Она была очень похожа на меня. Как старшая сестра!

На ней было платье цвета замерзшей вишни и короткая, ослепительно белая песцовая шубка, наброшенная на плечи. Красавица замерла. Её глаза, темные и блестящие, быстро скользнули по наклонившемуся ко мне ротмистру, по моим новым перчаткам, по приватности нашей позы.

— О — выдохнула она, и этот звук был подобен удару бича. — Оказывается, Глеб Иванович, ваши «государственные дела» требуют исключительной близости к объекту расследования?

— Изольда! Душа моя, это не то, что вы подумали! — Ротмистр отпрянул от меня так резко, будто диван внезапно раскалился.

— Не то?! — Её голос мгновенно взлетел до истерических нот. Она вошла в кабинет, сокрушая всё на своем пути ароматом духов. — Я выхожу всего на пару минут, чтобы отправить девку в ресторацию, дабы заказать нам обед, а застаю сцену из французского романа! Вы, мужчины, все одинаковы. Вы испытываете чувства ко всем женщинам, которые переступают порог этого кабинета! Зачем я здесь? Чтобы быть декорацией к вашим интрижкам с с этими девицами?!

Она указала на меня дрожащим пальцем в шелковой перчатке. Ревность в ней была такой подлинной, такой бурной, что я даже почувствовала мимолетное сочувствие к ротмистру. Изольда Мейзен, а это была она, явно умела устраивать спектакли с размахом. Глеб Иванович, бледный как полотно, бросил на меня умоляющий взгляд. Я молчала, с интересом наблюдая за этой бурей.

— Изольда, — Ротмистр подлетел к ней, пытаясь поймать её руки. — Умоляю! Это это моя племянница! Анна Львовна! Она только приехала из поместья, чтобы навестить дядюшку. Пригласила меня на ужин в воскресенье. Как ты могла подумать?!

Истерика прекратилась мгновенно. Словно кто-то повернул выключатель. Изольда замерла, её грудь еще тяжело вздымалась, но взгляд стал испуганным и виноватым.

— Племянница? — переспросила она тонким голосом.

— Разумеется! — вскричал Глеб Иванович. — Анна, скажи же!

Я медленно кивнула, сохраняя на лице выражение легкого недоумения.

— Совершенно верно. Дядюшка Глеб Иваныч помогает мне разобраться с бумагами, да и вообще, давно не был у меня, все только и думает, что о службе.

Изольда вдруг осела на диван рядом со мной, вытаскивая кружевной платочек.

— О боже Анна Львовна, простите меня. Я я совершенно потеряла голову. Глеб Иваныч так редко говорит о семье, я и понятия не имела, что у него есть такая великолепная родственница. — Она промокнула уголки глаз, и её лицо снова стало божественно прекрасным. — Мои нервы совсем расстроились в этом Петербурге. На Урале в это время погода уже стоит стабильная, с крепким морозцем и воздух прозрачный без этой мороси, понимаете? Здесь я чувствую себя птицей, которая не смогла улететь на юг, и вот так мокнет, грустит Вы меня простите?

Я выдавила вежливую улыбку, пока ротмистр, суетясь, подавал ей стакан воды. Наконец, он вывел её из кабинета, нашептывая утешения. Я подошла к окну и увидела, как он галантно усаживает её в карету, целуя ей руку с таким верноподданническим видом, что мне стало тошно.

— Видишь, — за моей спиной раздался вкрадчивый голос. Лука неслышно вошел в кабинет. — Ты стала лучше одеваться, и почтенные дамы теперь видят в тебе сильную соперницу. Весьма сомнительный комплимент, но всё же. Заметила, что вы похожи?

— Отстань, — я обернулась. — Какого черта она с ним, Лука? Она же красавица. Глеб Иванович, конечно, человек заслуженный, но

— Она — полный ноль, душа моя, в отличие от тебя! — Лука щелкнул пальцами, усаживаясь на край стола ротмистра. — Тупая и бедная. Кому нужна красивая немолодая женщина в этом городе, если она бедна, как церковная мышь в пост? Это наш ротмистр — дурак, каких поискать. Он грезит о большой любви, а она грезит о новых платьях, которые он оплачивает вероятно, из твоего кармана.

Мы едва успели сменить тему, как Глеб Иванович ворвался обратно. Выглядел он так, будто только что отработал смену на рудниках. Лука, чувствуя момент, быстро откланялся.

— Ну что, Глеб Иванович? — с ехидством спросила я. — Теперь и вам выгодно иметь племянницу, верно? Спасли свою репутацию?

— Черт бы вас всех подрал! — Ротмистр гневно выплеснул остатки коньяка из рюмки в рот. — Так зачем вы явились? Все вопросы теперь решайте через Алексея Петровича. Содержание получите через неделю. С надбавкой. — Он сердито махнул рукой на дверь.

— Ладно. Надеюсь, сумма меня порадует. Живите пока!

Я вышла из кабинета, чувствуя, как холодный ветер остужает щеки. Нужно было найти Луку. Идея о том, чтобы он питался страхами и сумасшествием человеческих тварей из застенков жандармерии, уже не казалась мне такой безумной. Нам нужны были силы. Нам нужны были деньги.