Эпилог

Ровно через год…

Я проснулась оттого, что за окном кто-то громко и совершенно бестактно чирикал. Та же самая птица, тот же самый карниз, то же самое нахальное весеннее утро. Но всё остальное было другим.

Я лежала с закрытыми глазами, чувствуя тепло его тела рядом. Его рука обнимала меня за талию, дыхание было ровным, спокойным — он ещё спал. Я не шевелилась, боясь нарушить этот момент. Вдох — и я чувствую его запах, смесь одеколона, кофе и чего-то своего, родного. Выдох — и моё дыхание смешивается с его. Мы дышим в унисон, как всегда в последнее время.

Год. Целый год с того утра, когда я открыла дверь и увидела лилии. Целый год с того дня, когда моя жизнь разделилась на «до» и «после». Я не знала тогда, что меня ждёт. Не знала, что этот букет станет началом чего-то такого огромного, что не поместится ни в какие слова. Я только чувствовала — предвкушение, надежду, страх. А теперь я знала. Теперь я знала всё.

Я открыла глаза. Солнечный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, падая на кровать узкими золотистыми полосами. На подушке рядом со мной лежал Алексей — тёмные волосы растрёпаны, ресницы касаются щёк, губы чуть приоткрыты. Он выглядел моложе, когда спал. Беззащитным. Моим.

Я смотрела на него и вспоминала. Как он стоял под яблоней, мокрый, счастливый, и смотрел на меня так, будто я была чудом. Как он пёк пирожные, и у него получалось только со сто тридцать седьмого раза. Как он писал письмо, переписывая его пять раз, потому что боялся сказать не те слова. Как он ждал. Всегда ждал.

Год. Мы прошли через многое. Были ссоры — громкие, с криками и слезами, когда казалось, что всё рушится. Были примирения — тихие, с долгими разговорами и обещаниями, которые мы оба старались сдержать. Были моменты, когда я хотела уйти, когда страх снова поднимал голову, шептал: «Не верь, он сделает больно, как тогда». Но я оставалась. Потому что каждый раз, глядя в его глаза, я видела не того мальчишку из школы, а человека, который менялся. Каждый день. Каждый час. Ради нас.

Он шевельнулся во сне, его рука сжала мою талию крепче, и я почувствовала, как по телу разливается тепло. Я люблю его. Это чувство не исчезло за год — оно стало глубже, спокойнее, увереннее. Не как пожар, который сжигает всё на своём пути, а как огонь в очаге — тёплый, живой, постоянный.

— Ты уже проснулась? — его голос был сонным, хриплым, и от этого звука у меня замирало сердце.

— Уже, — я повернулась к нему. — А ты?

— Нет, — он улыбнулся, не открывая глаз. — Я сплю. И вижу сон.

— Какой?

— Самый лучший, — он открыл глаза и посмотрел на меня. — Ты.

Я рассмеялась, и он рассмеялся вместе со мной. Мы лежали, обнявшись, и я чувствовала, как его пальцы перебирают мои волосы, как его губы касаются моего лба, как его сердце бьётся в унисон с моим.

— С добрым утром, — сказал он.

— С добрым утром.

— Ты знаешь, какой сегодня день?

Я посмотрела на календарь на тумбочке. 8 марта.

— Знаю, — я улыбнулась. — Год.

— Год, — он кивнул. — Целый год с того дня, как я решился на самую большую глупость в своей жизни.

— Глупость? — я приподняла бровь. — А мне казалось, что это была самая большая смелость.

— Для меня это было одно и то же, — он поцеловал меня в нос. — Глупость и смелость. Я боялся так, как не боялся никогда в жизни. Даже когда во Франции шеф-повар орал на меня по-французски, и я не понимал ни слова, но чувствовал, что делаю что-то не так.

— И что же ты сделал?

— Я заказал цветы, — он улыбнулся. — Одиннадцать белых лилий. Самых дорогих, какие нашёл. Потому что ты достойна самого лучшего.

— Я достойна, — я провела пальцем по его щеке, чувствуя лёгкую щетину. — Но мне не нужны самые дорогие. Мне нужны твои.

— Ты их получишь, — он поцеловал мой палец. — Каждый день. Каждое утро. Всегда.

Я хотела сказать что-то ещё, но заметила, что его взгляд скользнул куда-то в сторону. На прикроватную тумбочку. Я повернула голову и увидела.

Там стоял букет. Не огромный, как в прошлом году, а скромный, изящный — пять белых лилий, перевязанных атласной лентой цвета слоновой кости. Рядом — открытка, такая же, как в первый раз, из плотного картона, с каллиграфическим почерком. А под открыткой — маленькая бархатная коробочка.

Моё сердце пропустило удар. Я смотрела на коробочку, и всё внутри меня замерло. Я знала, что там. Я догадывалась. Но когда он взял её, открыл, и я увидела кольцо — тонкое, из белого золота, с маленьким бриллиантом, который сверкнул в утреннем солнце, — у меня перехватило дыхание.

— Эмилия, — сказал он, и его голос дрожал. — Я обещал, что больше не будет сценариев. Никаких подстав. Никаких планов. Только я. Только ты. Только мы.

Я смотрела на него, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Я хотел сделать это красиво, — продолжил он. — Хотел пригласить тебя в ресторан, заказать музыку, цветы, шампанское. Но потом я вспомнил, что ты сказала: «В следующий раз никаких подстав. Просто будь собой». И я решил быть собой.

Он взял мою руку, и я почувствовала, как дрожат его пальцы.

— Я не умею говорить красивые слова, Эмилия. Я не умею быть романтичным. Я не умею делать всё правильно. Но я умею одно — любить тебя. Я любил тебя семь лет, не зная, будет ли у нас шанс. Я любил тебя каждый день этого года, зная, что ты рядом. И я буду любить тебя всю жизнь, если ты позволишь.

Он замолчал, и в тишине я слышала только стук своего сердца.

— Я не обещаю, что буду идеальным. Я буду ошибаться, падать, вставать. Я буду бояться, сомневаться, злиться. Но я обещаю, что никогда не перестану пытаться. Я обещаю, что буду честным. Я обещаю, что буду рядом. Всегда.

Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы.

— Эмилия Соболева, — сказал он. — Ты выйдешь за меня?

Я смотрела на него, на кольцо, на лилии, на открытку, которая лежала рядом. И чувствовала, как внутри меня всё поёт. Не от красивых слов, не от жеста, не от кольца. От того, что он был здесь. Настоящий. Уязвимый. Любящий.

— Ты уверен? — спросила я, и голос мой дрожал. — Ты уверен, что хочешь связать свою жизнь с той, которую мучил в школе? Которая сбегала от тебя, брала паузы, не могла простить?

— Я уверен, — он улыбнулся сквозь слёзы. — Я уверен, что хочу связать свою жизнь с женщиной, которая дала мне шанс, когда я не заслуживал его. Которая поверила в меня, когда я сам в себя не верил. Которая научила меня быть собой.

— Это ты научил меня, — я провела рукой по его щеке, вытирая слезу. — Ты научил меня доверять. Ты научил меня не бояться. Ты научил меня любить.

— Так ты выйдешь? — спросил он, и в его голосе я услышала ту самую неуверенность, которая делала его мальчишкой, стоящим на пороге чего-то большого.

Я посмотрела на кольцо, на его глаза, на лилии, которые пахли так же, как в тот первый раз. И я вспомнила ту фразу на открытке, которая изменила мою жизнь: «Приходи, если готова узнать правду».

— Я готова, — сказала я. — Я готова узнать правду. Каждый день. Каждое утро. Всегда.

Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо озаряется светом.

— Это «да»? — спросил он.

— Это «да», — я кивнула, и слёзы потекли по моим щекам. — Это «да», Алексей Гаршин. Я выйду за тебя. Потому что я люблю тебя. Потому что я хочу быть с тобой. Потому что ты — мой дом.

Он надел кольцо мне на палец — оно было идеальным, как будто сняли мерку. Как платье в тот первый раз. Как всё, что он делал для меня.

— Ты даже размер угадал, — сказала я, глядя на сверкающий камень.

— Я запомнил, — он улыбнулся. — Ты носишь кольцо на среднем пальце правой руки. Маленькое, серебряное, с бирюзой. Твоя бабушка подарила.

— Ты и это запомнил?

— Я запомнил всё, — он поцеловал мою руку. — Каждую деталь. Каждое слово. Каждый взгляд. Ты — единственная, кого я хотел запомнить.

Я обняла его, и мы лежали, обнявшись, под весенним солнцем, которое заливало комнату золотым светом. И я чувствовала, как внутри меня что-то успокаивается. Не потому, что всё стало идеальным. А потому, что я наконец перестала бояться.

— Алексей, — сказала я.

— Да?

— А пирожные?

Он рассмеялся — легко, свободно, и я поняла, что этот смех я хочу слышать всегда.

— Ты чувствуешь? — спросил он.

Я принюхалась. Из кухни доносился запах лимона и ванили, такой знакомый, такой родной.

— Ты уже испёк? — удивилась я.

— Встал в пять утра, — он кивнул. — Хотел, чтобы ты проснулась и почувствовала этот запах. Как в тот первый раз, когда я пришёл в студию с тюльпанами. Ты сказала, что пахнет весной.

— Ты помнишь.

— Я помню всё, — он поцеловал меня в лоб. — Пойдём, я налью кофе.

Мы встали, и я накинула его рубашку — ту самую, в которой он был вчера, большую, пахнущую им. Мы прошли на кухню, где на столе стояла тарелка с пирожными — лимонными тарталетками, такими же, как в первый раз. Рядом — две чашки, кофейник, ваза с лилиями.

— Ты подготовился, — сказала я, садясь за стол.

— Готовился всю ночь, — он сел напротив. — Не спал, переживал.

— Боялся, что скажу «нет»?

— Боялся, что скажу не те слова, — он взял мою руку, поцеловал кольцо. — Боялся, что испорчу момент. Что ты подумаешь, будто я снова играю по сценарию.

— Это был не сценарий, — я покачала головой. — Это был ты. Настоящий. Неуклюжий, боящийся, любящий. Идеальный.

— Я не идеален, — он улыбнулся.

— Для меня — идеален, — я встала, подошла к нему, села на колени. — Ты идеален для меня, Алексей Гаршин. Со всеми твоими страхами, ошибками, неуклюжестью. Потому что ты мой.

Он обнял меня, прижал к себе.

— Я твой, — сказал он. — Всегда.

Мы сидели на кухне, пили кофе, ели пирожные, смотрели в окно, за которым сияло весеннее солнце. Птицы пели, машины шумели внизу, начинался новый день. Наш день.

— Эмилия, — сказал он.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знала: я никогда не перестану удивляться тому, что ты сказала «да».

— А я никогда не перестану удивляться тому, что ты ждал, — я провела пальцем по его щеке. — Семь лет. Сто тридцать семь пирожных. Ты мог сдаться. Но не сдался.

— Не мог, — он покачал головой. — Ты стоишь того, чтобы пытаться. Всегда.

Я поцеловала его, и в этом поцелуе было обещание. Обещание терпения. Обещание верности. Обещание любви.

Мы вышли на балкон — маленький, уютный, с видом на город. Я облокотилась на перила, чувствуя, как тёплый мартовский ветер играет с моими волосами. Алексей встал за спиной, обнял меня, положил подбородок на плечо.

— Смотри, — сказал он, показывая на небо. — Облака похожи на лилии.

Я подняла голову. Белые, пушистые, они плыли по голубому небу, и действительно напоминали те самые цветы, с которых всё началось.

— Ты прав, — я улыбнулась. — Как в тот день.

— В тот день я боялся, — сказал он. — Боялся, что ты не придёшь. Боялся, что если и придёшь, то уйдёшь, когда узнаешь. Боялся, что я навсегда останусь для тебя тем мальчишкой, который делал тебе больно.

— Ты остался, — я повернулась к нему. — Но другим. Тем, кто делает меня счастливой.

— Я правда делаю тебя счастливой? — спросил он, и в его глазах была та самая неуверенность, которая делала его уязвимым.

— Правда, — я взяла его лицо в ладони. — Ты делаешь меня счастливой, Алексей Гаршин. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Даже когда злишь меня. Даже когда ошибаешься. Даже когда боишься.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я люблю тебя, — ответила я.

Мы стояли на балконе, обнявшись, и смотрели на город, который просыпался после зимней спячки. Деревья наливались почками, в скверах зеленела трава, люди спешили по своим делам, улыбаясь солнцу. Весна была повсюду — в воздухе, в цветах, в нас.

— Алексей, — сказала я.

— Да?

— А что там, в открытке?

Он улыбнулся, достал из кармана открытку, которая лежала на тумбочке. Протянул мне.

Я взяла её, открыла. Тот же почерк, те же слова, что и год назад, но с одним маленьким дополнением:

«Ты всё ещё готова узнавать правду? Я люблю тебя. Всегда».

Я смотрела на эти слова, и слёзы снова наворачивались на глаза.

— Всегда, — прошептала я.

— Всегда, — повторил он.

Я спрятала открытку в карман его рубашки, рядом с сердцем. И мы стояли, обнявшись, под тёплым мартовским ветром, и я чувствовала, как внутри меня что-то расцветает. Не лёд тает — что-то более сложное, более глубокое. Счастье. Настоящее, долгожданное, заслуженное.

— Эмилия, — сказал он.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знала: я не обещаю, что будет легко. Мы будем ссориться, злиться, обижаться. Но я обещаю, что всегда буду возвращаться. Что всегда буду пытаться понять. Что всегда буду любить.

— Я тоже, — я повернулась к нему. — Я тоже обещаю. Не быть идеальной, но быть честной. Не бояться ошибок, но учиться на них. Не сдаваться, даже когда страшно.

— Мы справимся, — сказал он.

— Справимся, — я кивнула. — Потому что мы вместе.

Он поцеловал меня, и в этом поцелуе было всё: начало, которое мы не могли изменить; середина, которую мы проживали каждый день; и будущее, которое мы выбирали.

Мы вернулись в квартиру, и я прошла в спальню, чтобы переодеться. Открыла шкаф и увидела платье. То самое — лавандовое, с открытыми плечами, в котором я пришла в ресторан в первый раз. Оно висело на плечиках, аккуратное, красивое, как память.

— Ты хранил его? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Конечно, — он подошёл сзади, обнял. — Это платье, в котором ты пришла ко мне. В котором ты сказала «да» в первый раз.

— Я тогда сказала «попробуй», — улыбнулась я.

— А теперь?

— Теперь я говорю «да», — я повернулась к нему. — Да, я выйду за тебя. Да, я буду с тобой. Да, я люблю тебя. Да, да, да.

Он рассмеялся, и я рассмеялась вместе с ним. Мы стояли посреди спальни, обнявшись, и я чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим.

— Знаешь, — сказал он, — я думаю, что это только начало.

— Чего? — спросила я.

— Всего, — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела наше будущее. Не идеальное, не распланированное, не выверенное. А настоящее. С ошибками, с трудностями, с радостями. С нами.

Я взяла его за руку, и мы вышли на кухню, где нас ждал кофе и пирожные. За окном сияло солнце, пели птицы, и весна была повсюду. Но главная весна была во мне. Та, которая приходит, когда перестаёшь бояться. Та, которая остаётся навсегда.

Мы сели за стол, и я взяла пирожное. Лимонное, с хрустящим тестом и нежным кремом. Откусила, и вкус рассыпался на языке — кислый, сладкий, идеальный.

— Вкусно? — спросил он.

— Лучшее, что я ела в жизни, — ответила я, и это было правдой.

— Я рад, — он улыбнулся. — Я пёк их для тебя.

— Я знаю, — я взяла его руку. — Ты всегда пёк для меня.

Мы сидели за столом, держась за руки, и смотрели, как весна входит в наши сердца. Не календарная — настоящая. Та, что цветёт даже после самой долгой зимы. Та, что приходит, когда её не ждут. Та, что остаётся навсегда.

— Алексей, — сказала я.

— Да?

— Ты знаешь, что сегодня 8 марта?

— Знаю, — он улыбнулся. — Ровно год с того дня, как я прислал тебе лилии.

— И ты снова прислал их.

— И я снова прислал, — он поцеловал мою руку. — Но теперь я могу сделать это лично.

— Лучше, — я улыбнулась. — Так лучше.

Мы допили кофе, съели пирожные, и я почувствовала, как внутри разливается тепло. Не от кофе, не от сладкого, а от того, что он был рядом. Мой. Настоящий. Любящий.

— Пойдём гулять, — предложил он. — Сегодня такой день…

— Пойдём, — я кивнула.

Мы оделись, вышли на улицу, и я вдохнула полной грудью. Воздух пах весной — влажной землёй, первой зеленью и чем-то ещё, неуловимым, как счастье. Алексей взял меня за руку, и мы пошли по городу, который уже не казался мне чужим. Он был нашим. Как это утро, как эта весна, как эта любовь.

Мы пришли в ботанический сад. Яблоня стояла на том же месте, усыпанная цветами, которые падали на землю бело-розовым ковром. Мы сели под ней, как тогда, и я чувствовала, как лепестки ложатся на плечи, на волосы, на сплетённые руки.

— Помнишь? — спросил он.

— Помню, — я прижалась к нему. — Дождь, гром, мы бежим. И ты смотришь на меня так, что все обиды исчезают.

— Я смотрю на тебя так же, — он повернулся ко мне. — Всегда.

— Я знаю, — я улыбнулась. — Я вижу.

Мы сидели под яблоней, и я чувствовала, как время останавливается. Как все обиды, все страхи, все сомнения уходят, растворяются, исчезают. Остаются только мы. Здесь и сейчас.

— Эмилия, — сказал он.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знала: я никогда не перестану благодарить тебя за этот год. За то, что ты дала мне шанс. За то, что поверила. За то, что осталась.

— Я никогда не перестану благодарить тебя за то, что ты ждал, — я посмотрела на него. — Семь лет. Сто тридцать семь пирожных. Ты мог сдаться. Но не сдался.

— Не мог, — он покачал головой. — Ты стоишь того, чтобы пытаться. Всегда.

Я поцеловала его, и в этом поцелуе было всё: прощение, которое я наконец дала; надежда, которую я не теряла; любовь, которая была сильнее всего.

Мы вышли из сада, когда солнце начало клониться к закату. Небо окрасилось в розовый и золотой, и город засиял тысячами огней. Мы шли по набережной, держась за руки, и я чувствовала, как весна заполняет меня изнутри.

— Алексей, — сказала я.

— Да?

— Ты помнишь, что я сказала в тот первый вечер в ресторане?

— Ты сказала: «Попробуй».

— А потом?

— Потом ты сказала, что не прощаешь меня, но даёшь шанс, — он улыбнулся. — Я запомнил каждое слово.

— А теперь я прощаю, — я остановилась, повернулась к нему. — Я прощаю тебя, Алексей Гаршин. За всё. За школу, за сценарий, за видео, за все ошибки. Я прощаю тебя, потому что люблю. Потому что ты изменился. Потому что ты — мой.

Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы.

— Ты правда прощаешь? — спросил он, и голос его дрожал.

— Правда, — я взяла его лицо в ладони. — Я прощаю тебя. Я прощаю себя. Я прощаю нас. За всё, что было. И я хочу начать заново. Не с чистого листа — слишком много было прожито. Но с нового места. Там, где нет масок, нет сценариев, нет школьных обид. Там, где мы — это мы. Настоящие. Неидеальные. Но вместе.

Он обнял меня, прижал к себе так крепко, будто боялся, что я исчезну.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, Эмилия Соболева. Я любил тебя семь лет. Я буду любить тебя всегда.

— Я знаю, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Я тоже.

Мы стояли на набережной, обнявшись, и смотрели, как закат окрашивает небо в розовый и золотой. Город жил своей жизнью, люди спешили по делам, а мы были здесь. Вместе. Навсегда.

— Пойдём домой, — сказал он.

— Пойдём, — я кивнула.

Мы пошли по набережной, держась за руки, и я чувствовала, как внутри меня что-то успокаивается. Не потому, что всё стало идеальным. А потому, что я наконец перестала бояться.

Весна пришла. И она осталась.

Дома нас ждал уютный полумрак, запах лилий и пирожных. Я прошла на кухню, заварила чай, достала оставшиеся тарталетки. Алексей включил музыку — старый джаз, винил, который трещал и шипел, создавая ощущение, что мы перенеслись в другую эпоху. Нашу эпоху.

Мы сидели на диване, пили чай, смотрели в окно на звёздное небо. И я чувствовала, как время течёт медленно, как река, неся нас к чему-то новому, неизведанному, прекрасному.

— Эмилия, — сказал он.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знала: я не обещаю, что будет легко. Но я обещаю, что будет честно. Без масок, без сценариев. Просто я. Просто ты. Просто мы.

— Этого достаточно, — я прижалась к нему. — Более чем.

Мы сидели в тишине, слушая музыку, и я чувствовала, как внутри меня что-то расцветает. Не лёд тает — что-то более сложное, более глубокое. Счастье. Настоящее, долгожданное, заслуженное.

— Алексей, — сказала я.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знал: я никогда не перестану удивляться тому, что ты выбрал меня.

— А я никогда не перестану удивляться тому, что ты дала мне шанс, — он поцеловал меня в лоб. — Мы созданы друг для друга, Эмилия. Я знал это с пятого класса. Просто нужно было время, чтобы ты тоже это поняла.

— Терпение, — я улыбнулась. — Ты всегда умел ждать.

— Тебя — всегда, — он взял мою руку, поцеловал кольцо. — Теперь я буду ждать тебя каждый день. Утром, когда ты просыпаешься. Вечером, когда возвращаешься с работы. Ночью, когда мы засыпаем вместе. Я буду ждать каждую минуту, чтобы сказать, как я тебя люблю.

— Не надо ждать, — я покачала головой. — Я здесь. Я никуда не ухожу.

— Знаю, — он улыбнулся. — Теперь знаю.

Мы лежали на диване, обнявшись, и я чувствовала, как его дыхание становится ровным, как его руки обнимают меня, как наши сердца бьются в унисон.

— Спокойной ночи, Эмилия, — прошептал он.

— Спокойной ночи, Алексей, — ответила я.

И закрыла глаза, зная, что завтра будет новый день. И он будет рядом. И это было главное.

Я проснулась оттого, что за окном светило солнце. Яркое, весеннее, оно заливало комнату золотым светом, и я чувствовала, как тепло разливается по телу. Рядом со мной спал Алексей — его рука обнимала меня за талию, дыхание было ровным, спокойным. Я смотрела на него и улыбалась.

На прикроватной тумбочке стояли лилии — те самые, которые он принёс утром. Пять белых цветов, перевязанных лентой. Рядом — открытка, которую я перечитывала уже сто раз: «Ты всё ещё готова узнавать правду? Я люблю тебя. Всегда». А под открыткой — бархатная коробочка с кольцом, которое сверкало на моём пальце.

Я выскользнула из его объятий, накинула халат и прошла на кухню. Там, на столе, стояла тарелка с лимонными пирожными — теми самыми, которые он испёк в пять утра. Я взяла одно, откусила, и вкус рассыпался на языке — кислый, сладкий, идеальный.

— Вкусно? — раздался сонный голос из спальни.

Я обернулась. Алексей стоял в дверях, в домашних штанах и растянутой футболке, с растрёпанными волосами и улыбкой на лице.

— Лучшее, что я ела в жизни, — ответила я.

Он подошёл, обнял меня сзади, положил подбородок на плечо.

— Я рад, — сказал он. — Я пёк их для тебя.

— Я знаю, — я повернулась к нему. — Ты всегда пёк для меня.

Он поцеловал меня, и в этом поцелуе было обещание. Обещание терпения. Обещание верности. Обещание любви.

Мы вышли на балкон, и я облокотилась на перила, чувствуя, как тёплый мартовский ветер играет с моими волосами. Алексей встал за спиной, обнял меня, и мы смотрели на город, который просыпался после зимней спячки.

— Эмилия, — сказал он.

— Да?

— Ты знаешь, что сегодня 8 марта?

— Знаю, — я улыбнулась. — Ровно год.

— Ровно год, — он поцеловал меня в висок. — И я хочу, чтобы ты знала: это только начало.

— Чего? — спросила я.

— Всего, — он повернул меня к себе, заглянул в глаза. — Нашей жизни. Нашей весны. Нашей любви.

Я смотрела на него, и внутри меня всё пело. Не от слов, не от жестов, не от цветов. От того, что он был здесь. Настоящий. Мой.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я люблю тебя, — ответил он.

Мы стояли на балконе, обнявшись, под тёплым мартовским ветром, и я чувствовала, как весна входит в моё сердце. Навсегда.

За окном был новый день. Новая весна. Новая жизнь. Наша жизнь.

И это было только начало.