Глава 22

Пока меня везли в будке грузовой машины, качать права я и не пытался. Да и потом, когда выволокли за шкирку во внутренний двор и пинками погнали вперёд, было не до того. Рёбра словно обожгло огнём от тычков этих представителей правопорядка.

Никогда не замечал за собой склонности к мазохизму. Может, зря не стал огрызаться и так легко подставился?

Стол дежурного был отгорожен от коридора массивной перегородкой с тяжёлой железной решёткой до самого потолка. За ней сидел скучающий лейтенант. Старшина, который меня привёз, небрежно бросил на стойку рапорт.

— Вот. С Большой Серпуховской, из академического фонда. Борзый попался, белку поймал. Соседи говорят — мебель крушил, посуду бил, на людей кидался. Без документов.

Лейтенант лениво открыл толстый журнал учёта доставленных и взял перьевую ручку.

— Фамилия, имя, отчество? — спросил он, даже не глядя на меня.

— Жериков Валентин Георгиевич, — едва ворочая разбитыми губами, ответил я. — Год рождения — 1936-й. Я трезв, товарищ лейтенант. Позвоните в Институт биофизики или…

— Заткнись. Тут я вопросы задаю, — лейтенант продолжил записывать мои данные. — Место жительства?

— Приехал в командировку из Краснодара, остановился на Большой Серпуховской…

— Записано: «со слов, документов нет», — оборвал он меня. — В камеру его, сержант. До выяснения личности. Завтра начальник отделения приедет, оформим мелкое хулиганство.

— Послушайте, на меня напали!.. — попытался я настоять на своём и получил короткий удар кулаком под дых.

Я согнулся, не в силах что-либо сказать, и меня поволокли дальше по тёмному коридору.

Наверное, это и есть та самая камера для задержанных. Окон не было, только узкая щель под потолком, откуда едва пробивался серый свет двора. Вдоль стен стояли скамейки, на которых сидели четыре колоритных персонажа.

При моём появлении одна из теней зашевелилась.

— О, свежака в обед подкинули, — раздался хриплый голос. — Слышь, кореш, закурить есть? А чё босой?

Отвечать я не стал, как и искать место рядом с ними на скамейках. Опустился прямо на цементный пол у двери, прижавшись спиной к холодному железу. Бок немилосердно ныл, а левый глаз полностью заплыл.

Впереди была вся пятница — вечер и, похоже, долгая ночь в этом месте.

Часы в подвале тянулись невыносимо долго. Время я определял только по узкой полоске света под потолком, которая медленно темнела. Когда принесли питьё и скромный перекус — не то на обед, не то на ужин, — я попытался поговорить с милиционером.

— Заткнись, — лениво оборвал он меня, даже не слушая. — Начальник отделения будет завтра утром. Вот ему свои сказки и рассказывай. А пока сиди тихо, не то добавлю для крепкого сна.

Я обессиленно сполз обратно на цементный пол. Стало окончательно ясно, что в этой системе я сейчас никто. Для них я обычный дебошир, которого привезли из спецквартиры. Менты просто ждали утра, чтобы передать материалы народному судье, а тот мог впаять мне до пятнадцати суток — по указу от 1956 года «Об ответственности за мелкое хулиганство».

Без установления личности меня, конечно, никуда не отправят, но провести ночь в этой клоаке придётся. Насчёт порядков в милиции я был более-менее в курсе ещё со времён, когда после Бериевской амнистии ходил на вечерние дежурства в составе патруля. Поэтому знал, что пока начальство не разберётся, кто я такой, спорить с дежурными бесполезно.

Мои сокамерники — пара хмурых работяг, взятых за пьяную драку у пивной, мутный тип, выпрашивавший сигареты, и дед цыганской наружности — вскоре потеряли ко мне всякий интерес. Они кое-как устроились для сна на прикрученных к полу лавках, а я так и остался на полу.

Всю ночь меня бил озноб — левая нога без тапка совершенно окоченела, отбитые рёбра ныли, и дышать приходилось короткими вздохами. Если я не переломлю ситуацию в свою сторону, мне сделают такую запись, с которой о дальнейшей научной карьере можно забыть. Но что-то планировать наперёд совершенно не хотелось. Я немного подремал, а потом просто сидел, дожидаясь утра.

Утром моих сокамерников стали выводить по одному. Никто из них не вернулся. Наверное, уже было часов одиннадцать утра, когда очередь дошла и до меня.

— Жериков! На выход! К начальнику отделения.

С трудом поднявшись, я поспешил к двери. За ночь тело затекло, отбитый бок отозвался острой, стреляющей болью, а левая нога в грязном носке почти не слушалась. Кое-как, придерживая рукой рёбра, я доковылял по коридору до двери на втором этаже.

По контрасту с камерой, где меня продержали всю ночь, кабинет начальника отделения был залит солнечным светом. За столом сидел майор, рядом за столом — молодой лейтенант с открытым блокнотом.

— Так, Жериков, — майор окинул меня взглядом. — Рапорт дежурного я читал. Пьяный дебош, порча государственного имущества в академическом доме, нападение на граждан. Соседи — приличные люди, аспиранты. Что скажешь, пока я дело в народный суд не передал? За такое сейчас быстро оформляют.

Просить попить или жаловаться на боль, я не стал.

— Товарищ майор, я абсолютно трезв. Можете вызвать врача для освидетельствования, — начал я и, заметив скептическое выражение лица начальника отделения, поспешил продолжить: — Но дело гораздо серьёзнее, чем бытовой скандал. Я подозреваю, что мои так называемые соседи, Вадим и Олег, — подсадные. Оперативники. Скорее всего, из Первого отдела или Комитета.

Майор неуловимо изменился в лице. Перо лейтенанта замерло над бумагой. В 1957 году упоминание Комитета в милиции вызывало раздражение.

— Ты что тут плетёшь, задержанный? — нахмурился майор, но в его голосе прорезался интерес.

— Говорю факты, товарищ майор. Я — автор секретной медицинской технологии для Министерства обороны. Мои документы — паспорт и командировочное предписание — остались в комнате на Большой Серпуховской. Эти «соседи», вероятно, получили задание устроить проверку, чтобы склонить к сотрудничеству. Правда, грубо переусердствовали. А чтобы подстраховаться, подставили ваше отделение, разыграв перед старшиной спектакль с моей «белкой».

Для подтверждения своих слов я показал на окровавленную рубашку и полностью заплывший левый глаз.

— Посмотрите на меня, товарищ майор. Избит я профессионально. А теперь отправьте наряд на Серпуховскую. Пусть осмотрят квартиру, найдут мои документы и заодно освидетельствуют этих «аспирантов». Уверяю, на них не будет ни единой царапины. Никакой обоюдной драки не было. Было нападение на гражданского специалиста, работающего на армию, а потом милицию использовали как ширму, чтобы скрыть чужое ЧП. Вы хотите, чтобы ваше отделение оказалось крайним, когда из Министерства обороны спросят, почему сорван оборонный заказ?

Выражение лица майора снова переменилось. В его голове явно закрутились шестерёнки. С одной стороны, связываться с «комитетчиками» никто не любил. С другой — если чекисты действительно перестарались и подставили милицию под эту историю, майору потом могло крепко достаться. Особенно если выяснится, что задержанный действительно работает по оборонному заказу.

Наконец майор принял решение и, повернувшись к лейтенанту, распорядился:

— Орлов. Бери дежурную группу, вызови двух понятых и дуй на Большую Серпуховскую. Задачу понял?

— Так точно, товарищ майор, — лейтенант вскочил. — Обнаружить и изъять документы Жерикова, зафиксировать обстановку в квартире, осмотреть граждан Вадима и Олега на предмет телесных повреждений.

— Выполняй, — буркнул майор и снова обратился ко мне: — А тебя, Жериков, сейчас проверим и зафиксируем побои официально.

— Проверяйте, товарищ майор, — спокойно ответил я. — Медицинское освидетельствование покажет, что я не пьян.

— Освидетельствование, говоришь? — майор хмыкнул. — Да если ты в четверг пил, к сегодняшнему полудню субботы у тебя в крови ничего не найдут. Организм всё вывел. Слишком много времени прошло, хитрец.

— В том-то и фокус, товарищ майор, — возразил я. — Мои так называемые «соседи» заявили вашему старшине, что я из запоя неделю не выхожу и «белку» поймал прямо с утра в пятницу, отчего и начал крушить кухню. Если бы человек находился в состоянии тяжёлого опьянения или алкогольного психоза в пятницу днём, то и сегодня врач обнаружит характерные признаки недавнего злоупотребления. Тремор рук, состояние нервной системы, давление, общее физическое состояние. А у меня вместо этого — побои. Никаких признаков белой горячки.

Майор побарабанил пальцами по столу. Похоже, что мои слова попали точно в цель. Если задержанный рассуждает разумно, да ещё и подтягивает научную базу, значит, дело действительно пахнет керосином.

— Ладно, учёный, — майор поднял телефонную трубку. — Дежурный! Направь в мой кабинет врача из санчасти. Пусть осмотрит задержанного Жерикова. Полное описание телесных повреждений, давление, состояние зрачков, проба на алкоголь.

Он положил трубку и продолжил:

— Ну допустим, Орлов твои документы найдёт. Допустим, соседи твои действительно окажутся без единой царапины, а врач подтвердит, что тебя профессионально отделали на трезвую голову. Дальше-то что делать думаешь, Жериков? У меня районное отделение. Против Комитета я не пойду.

— От вас подвигов и не требуется, товарищ майор, — ответил я, придерживая здоровой рукой ноющий бок. — Позвольте мне позвонить человеку, который курирует мой проект от Министерства обороны. Как только он узнает, где я нахожусь, эта проблема перестанет быть вашей.

Майор задумался, взвешивая мои слова, но к телефону подпускать меня не спешил.

— Звонить будешь, Жериков, когда я твои документы в руках держать буду. А пока ждём Орлова. Сиди пока на стуле, руками ничего не трогай.

Врач из санчасти пришёл быстро и осмотрел меня прямо в кабинете начальника. Заставил продуть стеклянную трубку Мохова-Шинкаренко. Реагент остался жёлтым, не изменив цвет на зелёный.

— Проба отрицательная, товарищ майор, — сообщил врач, делая запись в акте. — Алкоголя в выдыхаемом воздухе не обнаружено. А вот рёбра справа сильно отбиты, возможно, есть трещина. На лице множественные гематомы.

Майор приобщил запись врача к материалам, разрешил дать мне аспирин, и мы продолжили ждать Орлова.

— Товарищ майор, разрешите доложить! — появившись через полчаса, выпалил тот с порога. — На Большой Серпуховской кино и немцы! Прибыли на место, а там у подъезда «ЗИС» военный стоит и капитан медицинской службы в портупее копытом землю роет, злой как чёрт.

— Ну-ка, с этого места поподробнее, — помрачнел майор.

— В общем, так, — продолжил Орлов. — Этот капитан приехал от военных биофизиков. Говорит, у них там на государственной приёмке по технологии Жерикова какой-то затык случился. Заведующий лабораторией приказал срочно доставить изобретателя на объект. Капитан приехал — дверь квартиры заперта, на звонки по телефону никто не отвечает. «Аспирантов» этих тоже нет. Он стоит у подъезда, курит одну за одной, психует — время-то идёт, госзаказ горит! А тут мы с дежурной группой и двумя понятыми.

— В квартиру вошли? — поторопил его майор.

— А как же! Представитель Министерства обороны подтвердил, что внутри должен находиться ценный сотрудник. Я под свою ответственность распорядился вызвать слесаря и открыть дверь. Вошли. В квартире пусто, но следы борьбы налицо. На кухне чайник валяется, табурет перевёрнут, кровь на полу не замыта. В комнате Валентина Георгиевича мы нашли вот это…

Лейтенант вытащил из планшета мой паспорт и командировочное предписание с печатями Министерства обороны.

— Военный капитан сейчас внизу, в нашей дежурке, рвёт и мечет, требует вернуть ему Жерикова для нужд советской науки, — дополнил лейтенант.

Майор взял документы, внимательно изучил их, переводя взгляд с фотографии на меня, а потом уточнил у Орлова.

— А «соседи» где? — спросил он.

— Соседей и след простыл, товарищ майор.

Начальник отделения закрыл мой паспорт и протянул его мне.

— Ну что, товарищ изобретатель, — тяжело вздохнул он. — Документы твои чистые, проект оборонный, сам ты трезв, а твои оппоненты сбежали. Как поступать будем?

— Писать протокол будем, товарищ майор, — ответил я. — По всей форме. Материалы по факту нападения и превышения полномочий передадите куда следует. А дальше разберутся.

Как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся, — припомнилась мне известная поговорка, когда я спустился вместе с майором в дежурку.

Подписав необходимые бумаги и приобщив к материалам акт медицинского освидетельствования, майор лично вывел меня к ожидавшему внизу капитану медицинской службы. Военный, увидев мой заплывший глаз, разорванную и окровавленную рубашку, едва не выронил папиросу.

— Жериков⁈ Это что ещё за… — он не договорил, переводя ошарашенный взгляд с меня на милицейское начальство. — Товарищ майор, мне приказано доставить специалиста в институт в целости и сохранности! А вы мне кого выдаёте?

— В целости и выдаём, — хмуро отрезал майор. — Скажите спасибо, что ваш специалист головой думать умеет. На него в академической квартире нападение совершили. Езжайте на Серпуховскую, пусть переоденется. Там старшина квартиру караулит.

В «ЗИС» я садился со стоном, бережно придерживая правый бок. Капитана звали Аркадием Валерьевичем. Всю дорогу до Серпуховской он молчал, лишь изредка бросая на меня странные взгляды. Ему явно не терпелось добраться до ближайшего телефона.

— Всё в порядке, Валентин Георгиевич. Понятых отпустил, следы зафиксировал. Ваши вещи в комнате никто не трогал, — отчитался старшина, сидевший в квартире.

Мало того, он ещё и выдернутый телефонный шнур успел починить. Услышав это, капитан Морозов буквально коршуном налетел на аппарат.

— Распределитель? Дайте лабораторию профессора Смирнова! — заорал Морозов в трубку. — Срочно! Товарищ профессор, Жерикова я нашёл. Где-где… В десятом отделении милиции забрал! Да не пил он, трезв как стеклышко, у меня акт медицинский на руках! Его избили! Кто? Да аспиранты эти ваши, с Серпуховской!

Я зашёл в свою комнату и прикрыл дверь, что не мешало мне слышать гневные тирады капитана.

Зеркало в шкафу отразило жуткую картину: вся правая сторона груди была фиолетово-чёрной от гематом, половина лица опухла, одного глаза почти не видно, а губа лопнула посередине.

Красавчик!

— Алло! Коммутатор? Соедините с управлением кадров Академии! — продолжал капитан. — Да, это Морозов, от военных биофизиков. Скажите, у вас на Большой Серпуховской, дом… да, в академическом фонде, кто прописан в квартире тридцать два? Вадим Иванов и Олег Кузнецов?

Я достал чистую сорочку, брюки и туфли. По-хорошему, надо бы ещё помыться, но времени не было. Морду в туалете отделения милиции отмыл — и ладно. Ничего, пусть на меня посмотрят и задумаются, отчего это Первый отдел решил действовать так топорно. Хотели прощупать характер, сломать психологически и завербовать под свои нужды? Подвели исполнители, которые переоценили собственную безнаказанность и банально переборщили с кулаками. Хотя думаю сработало то, что это я не стал действовать шаблонно и сломал комитетчикам всю игру.

В Институте биофизики меня ждали с нетерпением. Капитан Морозов буквально втащил меня в кабинет заведующего лабораторией, профессора Смирнова.

Ожидал он меня там не один, а в компании мужчины лет пятидесяти в сером костюме с безупречной военной выправкой.

— Полковник Черных Пётр Васильевич, прикомандированный к нашему проекту в качестве куратора со стороны ведомства, — представил его заведующий лабораторией.

Удивления от моего внешнего вида в глазах полковника я не заметил. Только раздражение человека, которому подчинённые устроили косяк на ровном месте.

— Валентин Георгиевич, — обратился он ко мне. — Присядьте. Профессор, Морозов — оставьте нас на пару минут. Нам нужно обсудить… режимные вопросы.

Представителю Первого отдела никто не осмелился возразить.

— Извиняться за них не буду, — сразу заявил он.

В ответ я пожал плечами. Мне вообще-то хотелось лечь и поспать, а не устраивать эти разборки. Стараясь не тревожить ноющие рёбра, я присел на стул и сделал лицо «тяпкой».

— Не понимаю, о чём вы, товарищ полковник. Это я с соседями повздорил. Они мне ещё посуду испортили. Товарищ капитан фамилии дебоширов уже выяснил. Майор из десятого отделения обещал делу ход дать.

Черных рыкнул. Его явно не устраивала перспектива официального разбирательства со своими сотрудниками.

— Послушай, Жериков, давай без этого всего. Ты же не дурак, — продолжил полковник. — Зачем тебе портить собственную анкету перед выпуском? Давай полюбовно. Министерство обороны со следующего месяца оформит тебе ведомственную стипендию до самого диплома. После выпуска добьёмся персонального распределения — сразу в Москву, в этот НИИ. И материальную помощь выпишем — полторы тысячи рублей. Ну? По рукам?

Посмотрев на полковника своим единственным здоровым глазом, я хмыкнул.

— Не нужны мне ваши деньги. И распределение в Москву не нужно.

Черных прищурился и, похоже, не поверил.

— Это ещё почему? Зажрался, парень? Или не понимаешь, от чего отказываешься?

— Прекрасно понимаю, — ответил я. — У меня в Краснодаре дом, там мама и бабушка. После пятого курса я собираюсь поступать в аспирантуру в своём институте. Насчёт полутора тысяч материальной помощи… — я снова хмыкнул. — Товарищ полковник, на моё имя оформлено пять действующих авторских свидетельств. Мне такие отчисления капают, что вашу премию я не замечу. Деньги у меня есть. И пугать меня испорченной анкетой не надо.

На лице полковника отразилось искреннее замешательство. Похоже, он не ожидал, что быстро сторговаться со мной не получится. Наверное, привык иметь дело со студентами, у которых за душой ни гроша, которых можно было легко купить сытой московской жизнью или прижать угрозой нежелательного распределения куда-нибудь подальше. Но тут перед ним сидел полностью независимый, обеспеченный парень, который действительно являлся специалистом, а не чьим-то блатным сынком с протекцией и которому на самом деле ничего не нужно.

— Пять авторских свидетельств… — повторил Черных. — Ладно, Жериков. Признаю, был неправ. Думал, ты обычный удачливый выскочка. Что тогда ты хочешь взамен на то, чтобы забрать заявление из милиции? Если уж от денег и Москвы отказываешься?

— Отдельное жильё, — после небольшой паузы ответил я и поспешил пояснить: — На время работы здесь. Чтобы никаких «аспирантов» за стенкой, никаких проверок на вшивость от вашего ведомства. Дайте мне спокойно довести технологию до ума в лаборатории, и в понедельник я заберу заявление из десятого отделения милиции, сказав майору, что мы с соседями погорячились.

Полковник кивнул.

— Будет тебе жильё. Прямо сейчас попробуем устроить тебя в ведомственную гостиницу Академии. Отдельная комната, закрытая территория, бесплатное питание, охрана. Идёт?

— Идёт, — согласился я. — А теперь, товарищ полковник, позовите профессора Смирнова. Пора разобраться, почему московские светила науки не могут без простого студента из Краснодара откалибровать обычную вакуумную сушку, — не удержался я, чтобы не съязвить.

Смирнов вернулся в лабораторию. За его спиной маячил встревоженный капитан Морозов. Полковник, не говоря больше ни слова, удалился.

— Валентин Георгиевич… — Смирнов окинул взглядом моё избитое лицо. — Вы уж простите… Такое ЧП с вашими соседями… Но у нас в лаборатории беда. Мы строго по технологии приготовили коллагеново-аммиачный раствор. Залили в формы, запустили немецкую вакуум-сублимационную установку. А на выходе… чертовщина какая-то. Вместо пористой пластичной губки получается хрупкий, сморщенный рог. Словно клей засохший! Два дня топчемся на месте. Комиссия из Военно-медицинской академии приедет через три часа, а у нас брак стопроцентный!

— Показывайте вашу установку, профессор, — хмуро бросил я.

К установке пришлось спускаться в цокольный этаж, где располагался участок вакуумной сушки. Взяв один из готовых образцов, я слегка надавил, и он с треском переломился пополам.

— Ну вот, — развёл руками Смирнов. — Физика процесса соблюдена идеально! Вакуум держим на уровне одной тысячной миллиметра ртутного столба. Конденсатор охлаждён до минус сорока. Для ускорения сублимации подали подогрев на полки — плюс тридцать пять градусов. А губка не выходит! Валентин Георгиевич, может, вы в Краснодаре что-то ещё в смесь добавляли, о чём в карте не написали?

Выслушав это предположение, я с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться.

— Никаких секретных реактивов, профессор, — всё же начал я объяснять. — У вас здесь типичная ошибка: вы слишком сильно разогрели полки, пока в образце ещё оставался лёд. Выкрутили подогрев до тридцати пяти градусов, верно?

— Конечно. Так лёд быстрее сублимируется прямо в вакууме…

— Лёд у вас и сублимировался. Только вместе с ним ушла и структура губки, — прервал я его и проковылял к пульту управления установкой. — У этого состава есть предел температуры. Если нагреть его сильнее, замороженная смесь перестаёт держать форму. Вы этот предел превысили.

Смирнов нахмурился.

— Но температура полок — тридцать пять градусов. Образец-то холоднее.

— Пока идёт сублимация — да. Но вы дали слишком много тепла. Образец начал нагреваться. Лёд стал уходить слишком быстро, и замороженная смесь не выдержала. Она осела, сжалась — и все поры, из которых должна была получиться губка, схлопнулись. Вот вам и хрупкий рог вместо пористой губки.

Я ещё раз надавил на образец, и тот снова хрустнул под пальцами.

— Физику они соблюдали… — пробормотал я уже тише. — А про коллоидную химию забыли.

Лаборанты стояли с отвисшими челюстями. Да и профессор Смирнов уставился на меня так, словно я только что открыл Америку.

Серьёзно? Вот эти все такие именитые и заслуженные — и не видят элементарной вещи? Они просто перегрели образец. Лёд ушёл слишком быстро, а сама губка не выдержала и сжалась. Поэтому вместо лёгкой пористой губки у них получился этот хрупкий засохший комок.

— Минус двенадцать… — пробормотал профессор. — Но ведь при такой температуре сушка займёт в три раза больше времени! Мы не успеем к комиссии!

— Успеем, если делать с умом, — я переключил управление подогревом полок в ручной режим и выставил их на минус пятнадцать градусов. — Самое главное — не дать температуре образца подняться выше минус двенадцати. И ещё одно. Вы раствор перед заливкой в формы дегазируете?

Завлаб моргнул.

— Зачем? Мы его просто тщательно перемешиваем.

— В растворе после такого перемешивания полно растворённого воздуха! — Я зло сплюнул кровь, выступившую из разбитой губы. — В вакууме эти микропузырьки начинают расширяться и рвут губку изнутри. Быстро тащите сюда лабораторный эксикатор и подключайте к нему форвакуумный насос. Удалим воздух из жидкой смеси ещё до заморозки. Живее, товарищи учёные! У нас меньше трёх часов!

Через пять минут лаборатория превратилась в слаженно работающий механизм. Профессор лично притащил стеклянный эксикатор, а лаборанты ловили каждое моё слово, пока я настраивал температурный режим немецкого агрегата. Спесь с этих умников слетела окончательно.

Два с половиной часа пролетели быстро. Когда в коридоре послышались голоса высокопоставленных военных, немецкая установка «50-Г» как раз закончила цикл и сбросила вакуум.

Я подошёл к камере, открыл герметичную дверцу и выдвинул металлическую полку. На стальных поддонах лежали безупречные, пышные, белоснежные пластины. Я взял одну за край и слегка сжал пальцами. Пластина послушно пружинила, тут же возвращаясь в прежнюю форму. Настоящая пористая губка с множеством мелких пор, способная быстро впитывать кровь и ускорять её свёртывание.

В этот момент в дверях лаборатории появился профессор Смирнов в окружении трёх генералов медицинской службы. Завлаб мельком глянул на поддон в моих руках и радостно засиял.

— Вот! Товарищи генералы, прошу ознакомиться! — Смирнов с гордостью шагнул вперёд, указывая на образцы, но потом вспомнили обо мне. — А это… это наш кубанский самородок, автор технологии, студент пятого курса КИПП Валентин Георгиевич Жериков. Прибыл на практику и лично курирует финальный этап государственной приёмки.

Один из генералов подошёл ближе, взял из моих рук губку, внимательно осмотрел её, а затем перевёл взгляд на мою физиономию.

— М-да, Валентин Георгиевич… — протянул генерал. — Сразу видно, что наука у вас продвигается в условиях, приближённых к боевым. Но за губку — спасибо.

Я сдержанно кивнул, стараясь не улыбаться, чтобы снова не порвать губу.

— И всё же, Валентин Георгиевич, — генерал нахмурился. — Что у вас с лицом?

Профессор метнул на меня испуганный взгляд.

— Да так, товарищ генерал. Не сошлись с Первым отделом во мнениях, как именно нужно продвигать отечественную науку.

Конец 4 книги Продолжение здесь https://author.today/work/661301