Глава 14.3

Купальня неглубокая, едва ли по колено, но стоило мне сбросить с себя одежду и растянуться на гладких булыжниках в полный рост, положив голову на траву и ощутить, как тело теряет вес в горячих пузырьках, призналась себе, что в жизни не чувствовала себя лучше. Подумала так и ощутила жгучий стыд. Как я могу думать так, когда я лишилась… всего, что у меня было, и вот-вот лишусь жизни?

Но мотылькам и светлячкам и дела нет до моего горя, они порхают, чертят в свежем ночном воздухе пылающие линии, блики, трепет крыльев окрашивает чернильную ночь разноцветными сполохами, светящиеся розовые бутоны на кустах издают тонкое, нежное благоухание. В этом сказочном мире, где вот-вот с крыльев мотыльков посыплется волшебная пыльца, как в рассказах старой Пепы, и сделает мое тело звонким и невесомым, как облако, и я превращусь в языческое божество с крыльями мотылька за спиной, что играют на флейтах и танцуют голышом среди цветов… в этом волшебном мире нет места воспоминаниям, я… я не могу вспомнить даже лиц сестер… А лицо Андре… оно кажется таким же нереальным, как и этот мир… Чудовище ли я, как сказала Микаэла, оттого, что не рву на себе волосы от горя и не бросилась с дерева в первый же день, как очнулась в Заповедных землях, вспомнив, что жених погиб? Или я просто дико, просто невероятно устала и не могу даже горевать и страдать, как следует?

Я согнула ноги и над бурлящими водами лесного источника показались блестящие верхушки колен. Кожу защекотало — лопаются пузырьки, словно в лимонаде в далеком королевском дворце, чудесный пузырящийся лимонад там подавали в высоких бокалах с соломинками. Сверху медленно опустился ночной мотылек с нежно-лиловыми крыльями в фиолетовых прожилках, и, устроившись на влажной голой коленке, принялся щекотно водить по коже хоботком.

— Если бы мы были в человеческих землях, я украл бы твою одежду, и тебе пришлось бы стать моей женой, — раздалось над ухом.

Прежде, чем я успела заорать, на рот легла ладонь. Вторая рука бережно придерживала меня за затылок, пока я болтала ногами и руками так, словно решила оставить источник без воды.

— Тише, — прошептал тот же голос, склоняясь к самому моему уху, — я не собираюсь причинять тебе вред! Я даже касаться тебя не собирался! И мне это, знаешь ли, нелегко…

Я прекратила бултыхаться, и послушно закивала. Сейчас он отпустит меня, и уж я заору, так заору! Мигом прибегут! Но тот, кто так напугал меня, словно разгадал мой план и не спешит отпускать.

— Пожалуйста, Лирей, тише! Они порвут меня на части.

Голос показался мне знакомым, а когда из-за тучи на помощь мотылькам и светлячкам выглянула луна, оказалось, что не только голос.

— Вирд? — спросила я, изумленно вглядываясь в его лицо.

Каждая черта словно выточена из мрамора, высокие скулы, глубоко посаженые, пронзительные желтые глаза под кустистыми бровями, длинный прямой нос, крупный рот, что сейчас растянулся в улыбке. Упрямый, торчащий вперед, чуть раздвоенный подбородок. Короткие волосы приглажены назад, в свете луны они совсем черные, но я помню, что они каштановые, с белыми прядями на лбу и на висках. На мощной груди и животе шрамы. Вирд сейчас так близко, что биение его сердца звучит громче журчания источника.

— Да, это я, — ответил Вирд, еще шире улыбнулся и кивнул.

— Только не кричи, — еще раз шепнул он.

Мои глаза расширились, я наконец-то поняла, что я наедине с мужчиной. Совсем голая! От этой мысли почему-то мышцы разжались, ослабли, руки сами собой опустились. Я беспомощно обернулась к аккуратно сложенной стопке одежды и выдохнула, обнаружив ее. Хорошо, что темно, но боже мой, как низко, и главное, как быстро я пала!

— Ты ведь пошутил насчет одежды?

— Конечно, — оборотень улыбнулся, сверкнув полоской зубов. Сразу стайка мотыльков закружилась над нами, и я, воспользовавшись тем, что Вирд немного отстранился, смогла рассмотреть его получше.