Глава 53. Ее ранки

Той же ночью:

Влад

— Раздевайся! — смотрю на нее исподлобья.

Лиза мнется, явно этого делать не хочет, но противиться не решается.

— Раздевайся, я сказал! — требую строже.

Она поджимает губы, потом тихонько просит:

— Отвернись…

— Чего я там не видел?

Всё же немного отворачиваю физиономию, но краем глаза наблюдаю, как на кафель ванной падают изодранные колготки, потом форма официантки.

— Белье можно оставить? — просит она с надеждой.

— Под ним отметины есть?

— Нет!

— Хорошо…

Оборачиваюсь к ней и замираю, разглядывая. В ярком свете ванной Кареглазка видится мне совсем крохотной, худой и несчастной. Она старательно прикрывает грудь, хотя бюстгальтер у нее — еще тот бабушкин вариант, ни сантиметра нежных округлостей не открывает.

— Лиза, разведи руки в стороны, дай всю осмотрю!

Она поджимает губы, но все-таки слушается.

Молча отмечаю синяк на бедре, здоровый такой, малиновый, на ее белой коже смотрится как будто краской измазали. В глаза бросается разодранное о цементный пол гаража колено. Потом осматриваю синяки на левом запястье. На боку также несколько отметин, как будто отпечатки пальцев. Должно быть, это козел настолько сильно ее хватал...

«Но зачем?!»

Я послушней Лизы создания в жизни не видел! Хотя, может, это она со мной такая, а с ним пререкалась. Всё равно, это ж как надо пререкаться, чтобы заслужить такие побои! Подобные отметины на теле другого человека можно оставить, только если получаешь удовольствие от самого действа.

Я, кстати, вообще молчу про лицо. Левая щека припухла, а нижняя губа явно разбита.

— За что он тебя так?

Спрашиваю, а у самого кулаки сжимаются. Дорого бы отдал, чтобы начистить этому козлу физиономию. Мелких и слабых бьют только трусливые твари — этому меня всегда учил отец. И я больше чем уверен, что с равным по силе Ливанов никогда не осмелился бы себя так вести.

— Он взбесился из-за того, что я не хотела уходить с ним из кафе… — признается Лиза.

— Он заявился к тебе на работу?! Вот утырок! И что он хотел?

Лиза подробно рассказывает мне про свои злоключения, описывает само похищение. Невольно хмурюсь:

— Зайка моя, а какого хр… то есть фига ты вообще вышла из кафе?! Ежу ж понятно, что мог поджидать!

— Я боялась, что он тебе что-нибудь сделает! — выдает она железный аргумент.

— Защитница, ядрен багет… В общем так, у нас новые правила, Лизонька! Внимай и следуй! Из кафе ты больше одна по вечерам не выходишь никогда и ни за что. Я, конечно же, буду тебя встречать. И обо всех, я подчеркиваю, обо всех подозрительных событиях докладываешь прежде всего мне, а сама ничего не делаешь. Теперь купаться, есть и спать…

Она хочет уже забраться в ванную, но потом всё же оборачивается, тихонько спрашивает:

— А ты?

— А что я?

— Покажешь мне синяки?

— Еще чего, там ерунда, Лизок! Всё, давай купайся!

Выхожу из ванной, плотно прикрыв за собой дверь.

«Хорошо хоть этот утырок ничего ей не сломал…»

Иду на кухню, делаю себе самый крепкий в мире кофе. Зачем — не знаю. Несмотря на то, что сейчас ночь, бодрости во мне минимум двухдневный запас. Адреналин в крови так и гуляет.

Мерю кухню шагами и продолжаю прокручивать случившееся в голове.

Лизка, конечно, тоже семи пядей во лбу человек. Наивняха каких поискать. Если бы дождалась меня в кафе, может, вообще ничего бы не случилось. Хотя, положа руку на сердце, я понимаю, почему она кинулась домой, когда я не ответил на ее звонки. Сильно за меня волновалась… а я дрых!

Девчонки разное из-за меня вытворяли в прошлом. Порочили соперниц, заявлялись ко мне домой в одних шубах и неглиже, спаивали, сами лезли в трусы, но чтобы пожертвовать своей безопасностью ради моей защиты… Такого не бывало точно!

Лиза маленькая, слабенькая, но есть в ней стержень, этого не отнять. Она, можно сказать, настоящий кремень. Вон как здорово держится, всю дорогу практически не рыдала, Матвей даже удивился. И сейчас ведет себя почти спокойно.

— А я — беспомощное чмо! — заявляю Фильке, который внимательно за мной наблюдает.

Кто я без своего отца? Никто! И звать меня никак... Я себя сегодня чувствовал самым беспомощным человеком в мире. Мою девушку били, а я ни хрена сделать не мог. Что называется — почувствуй себя опущенным ниже плинтуса. После сегодняшнего я не то что ниже плинтуса, я вообще даже до этого плинтуса допрыгнуть не могу.

Отмечаю, что вода в ванной перестала течь. Жду Лизу, а ее всё нет. Тут вдруг слышу звон разбитого стекла. Бегу к ванной, стучу в дверь, а она оказывается не заперта. Залетаю внутрь и обнаруживаю Кареглазку сидящей на полу среди осколков.

— Лиза, что случилось?

— Зеркало запотело, я хотела его протереть, а оно упало… — сдавленным голосом объясняет она, при этом так грустно на меня смотрит, что мне делается плохо, и вдруг спрашивает: — У нас есть ножницы?

— Горе ты мое луковое, зачем тебе ножницы?

— Хочу обрезать волосы… —  признается она и вдруг начинает всхлипывать. Тихонько так, жалобно, очень по-девичьи…

В этот самый момент понимаю — никакой она не кремень, поди-ка держалась из последних сил. Пока я баюкал свое самолюбие, моя девочка корчилась от боли, а я ее толком даже не поддержал, ибо нет во мне гена «жилетка».

Подхватываю Лизу с пола и уношу подальше от осколков. Устраиваюсь с ней в гостиной, на диване, цепляю на ходу валяющуюся на кресле белую рубашку, закутываю Лизу в нее. Конечно, не банный халат, зато под рукой. Устраиваю мою девочку у себя на коленях, глажу по голове как ребенка.

— Зайка, успокойся, всё будет хорошо…

— Он такой жестокий… Такой невероятно жестокий!.. — делится она сквозь всхлипы.

— Ты больше его никогда не увидишь! Он тебя не тронет! Я обещаю, ты мне веришь?

Она кивает и снова всхлипывает, а мне больно от каждой ее новой слезинки.

«Я с этой гнидой разберусь!» — рычу про себя.

Не вечно же я буду таким слабым, как сейчас. Добьюсь высот в работе, состояние свое сколочу, чтобы ни от кого не зависеть. А Ливанову его выходку я не забуду… Ой, не забуду! Встретимся на узкой аллейке… Каждый Лизин всхлип, каждый синяк ему припомню стократно.