Глава 26

Граф Багряный стоял возле окна, теребя пальцами золотую пуговичку кителя. Но стоило мне войти, как он обернулся, уставившись на меня ясными голубыми глазами добродушного дедушки.

— А вот и ты! — обрадованно сказал граф, одарив меня дружелюбной улыбкой. — Сегодня для тебя большой день, Громов! Первый из многих! Через полчаса начнётся твой путь к славе, так что ты не должен сплоховать. Я не давлю на тебя, но хочу, чтобы ты понимал важность момента.

— Да мне всё понятно, — легко сказал я, подметив, что ректор словно и не ждал меня, не искал.

Из его уст не прозвучало ни слова укора. Да и выглядел он совсем не раздражённым. Только слегка недовольный прищур выдавал его истинные чувства. Всё-таки ему не нравилось моё поведение. Наверняка он считал меня безответственным. Такое мероприятие, а я где-то шатаюсь.

— Присаживайся, присаживай, голубчик, — указал мне на стул Багряный. — Тебе сегодня ещё предстоит постоять, произнося речь. Ты же выучил её?

— Да как-то времени не было.

— Как⁈ — опешил ректор, но тотчас взял себя в руки и мягко утешил: — Ничего, ничего. Мы сейчас можем отрепетировать её.

— Не получится. У меня память плохая. Я лучше как-нибудь своими словами.

— Нет, так нельзя, — нахмурился Багряный, плюхнувшись в своё кресло. — Вдруг ты ляпнешь что-нибудь не то? Ты же понимаешь, что можешь опозорить академию, а это по телевизору увидят тысячи людей? Что тогда произойдёт? Репутация нашей родной академии упадёт. А этого нельзя допустить. К нам тогда не будут приезжать новички. Я и так тружусь как пчёлка. Не покладаю рук, чтобы наша академия всегда была на слуху и привлекала новых кадетов.

— У вас есть несомненные успехи, господин граф, — честно проговорил я, вспомнив Румянцева. — Мой сосед по комнате думал, что его здесь ждёт божественная жизнь. А вышло… гм… иначе.

Багряный проигнорировал мои слова и проронил:

— Так, если не сможешь выучить речь, то хотя бы прочитай её по бумажке.

— Не могу.

— Что опять? Ты читать не умеешь⁈ — выдохнул ректор. И его левый глаз слегка задёргался.

— Умею. Но от волнения вряд ли смогу.

— Хм, кажется, я понял, куда ты клонишь, — вздохнул граф, откинувшись на спинку кресла. — Что поможет тебе не волноваться и не сболтнуть какую-нибудь глупость?

— Хороший бифштекс на обед каждому кадету из моего общежития в течение месяца, большой телевизор в комнату отдыха. Туда же массажные кресла, несколько новых компьютеров… — принялся я перечислять, видя, как отвисает челюсть графа. — А лично мне несколько отгулов. Завтра вечером хочу отправиться домой и побыть там до понедельника.

По правде говоря, я и не рассчитывал, что общежитие получит всё это. Просто в любых переговорах сначала надо требовать большего, чтобы потом было о чём торговаться. Так и вышло…

Багряный сразу же принялся жёстко сокращать мой список требований. В итоге мы сошлись на приемлемых для нас обоих условиях. Причём мне удалось настоять, что я не буду использовать написанную ректором речь. Однако кое-где похвалю Багряного и не ляпну ничего порочащего академию.

— Громов, кто тебя учил торговаться? У тебя бульдожья хватка, — уважительно посмотрел на меня раскрасневшийся граф и хлебнул водички из стакана.

— Жизнь научила, — философски сказал я и кашлянул в кулак, прочищая горло.

Багряный тоже попил немало моей кровушки. Он торговался не хуже самого бога Гермеса, покровителя торговли, прибыли и хитрости.

— Молодец, — похвалил меня граф, схватил трубку заверещавшего телефона и выдохнул в неё: — Слушаю! Ясно. Хорошо. Уже идём. Громов, поднимайся. Публика ждёт.

Я встал и вместе с Багряным вышел из кабинета.

Ректор снова нацепил маску всеблагого старичка, попутно инструктируя, что мне лучше сказать, а о чём умолчать. К последнему относились последние минуты жизни Горского. Его персону следовало упоминать очень расплывчато. А я и не был против.

Конечно, Кеша являлся тем ещё гадом, но не таким большим, чтобы я и после смерти поливал его грязью. Как говорится, умер Вадим, ну и хер с ним. Примерно так я относился к Горскому.

— Громов, я на тебя надеюсь, — похлопал меня по плечу граф и с лучезарной улыбкой на устах первым вышел на ступени парадного крыльца.

Тут уже в электрическом свете жужжащих софитов стояли преподаватели и Огнева. Рарог пристроился на крыше. А плац оказался под завязку забит кадетами, укрытыми первыми сумерками.

Смертные переговаривались между собой, косясь на камеры с логотипом телеканала, чьи сотрудники приехали сюда.

На ступенях тоже находились камеры. И их объективы сразу поймали ректора, подошедшего к трибуне. Он взял микрофон и начал приветственную часть.

А я встал подле Огневой и шёпотом спросил, заметив волнение в её глазах:

— Страшно? Да, это тебе не монстров по подземелью гонять.

— Нестрашно, — огрызнулась она. — Просто мне прежде не доводилось выступать перед таким количеством людей.

— Ерунда. Просто представь их всех голыми.

— Ты что мне советуешь, извращенец? — шёпотом возмутилась мулатка. — У меня, в отличие от тебя, мозги не повёрнуты на сексе.

— Это вполне нормально в моём возрасте. Было бы гораздо хуже, если б я интересовался вышиванием или коллекционированием бабочек.

Баронесса хмуро на меня посмотрела и перевела разговор на другую тему:

— Ты выучил свою речь?

— Нет.

— Что значит «нет»? — опешила она, бросив тревожный взгляд на графа.

Тот уже с мрачной миной печально вещал о погибших героях, Ратникове с Горским. Люди на плацу почтительно замолчали, опустив головы.

— Я отказался от речи.

— Как? — продолжила тупить Огнева, хлопая карими глазками.

— Словами. Пытался на пальцах показать, что отказываюсь, но ректор ничего не понял. Вот и пришлось подключать речевой аппарат.

— Громов, — прозвучал строгий голос Шилова, потрясшего указательным пальцем. Мол, прикрой рот, а то всё мероприятие испортишь.

— … Весь в тебя, — донёсся до меня еле слышный шёпот его бывшей жены, стоящей рядом с тренером. — Тоже не знает, где нужно помолчать, а где что-то сказать.

Шилов бросил на неё кислый взгляд. А та насмешливо улыбнулась и тотчас сделала серьёзное лицо.

Граф же в этот миг проговорил, потрясая кулаком:

— … Мы не забудем павших героев! Принесём щедрые дары в храм Марены, чтобы она была милостива к их душам! Но мы должны жить и продолжать наш бой с отродьями Хаоса! И я рад представить вам, кадеты, одного из защитников Империи, одного из ваших братьев! Он поведает вам о том, как прошёл подземелье Хаоса, как бился со жрицей Маммоны. А также как его смекалка помогла графу Седову изловить подлого хаосита, причастного к гибели целого гарнизона! Встречайте, друзья, Александр Громов!

Меня встретили аплодисментами. Не громовыми, конечно, но вполне достойными. Даже преподаватели поаплодировали, и Огнева. Правда она с такой тревогой посмотрела на меня, будто ждала, что я сразу начну нести с трибуны какую-нибудь околесицу.

Однако я изумил её до глубины души, когда принялся уверенным голосом рассказывать кадетам через что мне пришлось пройти. Где надо, я делал паузы, чтобы люди лучше прочувствовали мой рассказ. Повышал или понижал голос, нагнетая напряжение. Обходил стороной скользкие моменты, выставляя всех участников событий подлинными героями.

Смертные буквально заслушались меня. Они сжимали кулаки и кусали губы, переживая за персонажей моего рассказа, хотя большинству людей наверняка уже была известна концовка. Но не всем, конечно, было так интересно.

В первом ряду среди «элиты» лопался от ненависти Эдуард, прожигая меня взглядом. Его губы кривились, крылья носа трепетали, а зубы оказались так плотно стиснуты, что желваки едва не прорывали кожу.

Ещё бы! На глазах Долматова его вчерашний враг-лох превращается в легенду, чья слава и репутация затмят Эдуарда, как солнце своим сиянием затмевает свет дешёвого фонарика из Поднебесной.

Его мелкую завистливую душу, отравленную ненавистью, буквально разрывали эмоции. И он даже не дослушал мой рассказ, а стал протискиваться сквозь толпу, чтобы покинуть плац.

Помимо Долматова, мне ещё удалось различить среди кадетов своих улыбающихся соседей по комнате, а также Барсова, Острова, Лисова и нынешнего блондинистого парня Лады, злобно глядящего в мою сторону.

* * *

Академия стражей, плац перед главным корпусом

Графиня Белова гордо стояла в первом ряду кадетов как королева среди слуг. А рядом с ней вытягивала шею невзрачная дворянка с нескладной фигурой и мышиного цвета волосами. Она будто была призвана оттенять красоту графини.

При этом бедняжка с восторгом поглядывала на Белову, ловя каждый её взгляд. Она была похожа на служанку, обожающую свою госпожу.

— А этот Громов хорош, — проронила Белова, покосившись на свою верную спутницу. — Он выступает так, словно учился ораторскому мастерству. Ни одной запинки или просторечного слова. Смотри, как его слушают люди, аж рты открыли.

— Верно подмечено, подруга, — льстиво поддакнула дворянка.

— А как он меня сегодня провёл! — усмехнулась графиня. — Я ведь и вправду подумала, что перепутала его с каким-то Стрижовым. К слову, в этом нет ничего удивительного. Ты сама видела ту фотографию. На ней Громов весь бледный, сгорбленный, с заискивающей улыбочкой забитого придурка, не знающего, где у девушки вагина.

— Да-да, точно. А сейчас он совсем другой, — восхищённо посмотрела на Громова серая мышка. — Настоящий воин и лидер. У меня аж мурашки по коже от него.

— Кажется, он дурачился, когда делали ту фотографию. Специально притворился каким-то лохом, — сощурила голубые глаза Белова и элегантным движением поправила и так идеальную причёску. — Хотя раньше он вроде и вправду слыл слабаком. Но оказалось, что Громов просто скрывал свою силу. Умно. А ещё очень смело. Ему плевать на чужое мнение.

— Говорят, что он стал близок с баронессой Огневой, — проговорила дворянка и метнула грозный взгляд на мулатку.

— Плевать. Она мне не соперница, — легко сказала аристократка и требовательно глянула на замешкавшуюся с ответом спутницу.

— Конечно, не соперница. Разве может булыжник из мостовой соперничать с бриллиантом?

Графиня довольно улыбнулась и решительно сказала, сверкнув глазами:

— Я укрощу Громова. Ходит слух, что он враждует со своим братом по отцу Эдуардом Долматовым. Это можно будет использовать.

— А ещё Ратников вроде бы добивался Огневой. Это тоже можно как-то использовать для того, чтобы рассорить её с Громовым.

* * *

Академия стражей

Моё выступление закончилось овациями. И вот теперь они были громовыми. Ректор даже с толикой ревности посмотрел на меня. Ему так не аплодировали.

— Эх, не дожал публику, — печально шепнул я взволнованной баронессе, встав возле неё.

Багряный же вернулся к трибуне и начал готовить кадетов к выступлению Огневой.

— Не дожал? — удивилась мулатка, сделав несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться. — Тебе же аплодировали так, что вороны с неба попадали.

— Я планировал, что меня забросают женскими трусиками и лифчиками.

Девушка сокрушённо покачала головой и вдруг серьёзно спросила:

— Кто же ты такой, Громов? Учти, рано или поздно я узнаю. Тайны всегда просятся на свет.

— Может и так, — философски пожал я плечами и бросил взгляд на ректора, позвавшего Огневу. — Удачи.

— Спасибо, — пробормотала она и прошла на трибуну.

Конечно, её выступление не было таким же мощным, как моё. Однако красавица мулатка заработала громкие овации от мужской части кадетов. И вернулась она ко мне с довольной улыбкой на пухлых губах.

После неё высказались ещё некоторые преподаватели. А затем нам с баронессой вручили нашивки. Мне дали аж три штуки: за прохождение подземелья Хаоса, убийство жрицы богини Маммоны и помощь в поимке хаосита. И это был финал вечера. Багряный поблагодарил кадетов и отвёл меня с Огневой в свой кабинет, где мы на камеру дали интервью. Причём граф всё время сидел в уголке кабинета и внимательно следил за тем, что я говорю.

Он до самого конца интервью сжимал побелевшими пальцами подлокотники кресла. А когда всё закончилось, выдохнул с таким облегчением, что едва не сдул камеры. Похвалил нас с мулаткой и уже сам сел перед камерами.

Ну а мы с девушкой покинули кабинет и вышли из главного корпуса. Баронесса по пути улыбалась, явно подсчитывая, насколько подскочила её репутация.

— Твоя доля, — протянул я мулатке деньги, скользнув взглядом по опустевшим ступеням и плацу. Все уже давно разошлись.

— Благодарю, — не стала отказываться баронесса и убрала наличные в карман. — А ты сегодня, Громов, был молодцом.

— Ага, — мрачно сказал я. — Наверное поэтому у меня такое поганое настроение. Надо было хотя бы камеру разбить или в интервьюера плюнуть.

Огнева слабо улыбнулась, неожиданно поправила воротник моей рубашки и пошла прочь, бросив через плечо:

— Не забывай, что мы в одной команде. Я сильно обижусь, если узнаю, что ты провернул что-то эдакое без меня. Мне нужна слава.

— Посмертная сойдёт? — саркастично бросил я и, не дожидаясь ответа мулатки, зашагал в сторону общежития.

Надо бы успеть на ужин. А он, кажется, уже начался. Желудок сразу же принялся подгонять меня голодным ворчанием. И я прибавил шагу.

Быстро пересёк двор, влетел в общежитие и ринулся на звук ложек, стучащих о чашки. Они застучали громче, когда я вошёл в пропитанную запахами спагетти столовую. Таким постукиванием кадеты поприветствовали меня. Многие сразу же стали подходить и жать руку. В том числе и старшекурсники. Пусть и не всё.

А когда я взял свою порцию и уселся за стол, пришлось рассказать подробности моих приключений. Народ потребовал. Ну я кое-чего и добавил, опять обходя скользкие моменты. Но всё равно кадеты остались довольны.

— Барсов, — уже под конец ужина шепнул я парню на ухо, — распустишь слух, что я договорился с ректором о кое-каких улучшениях.

— А они правда будут? — тихо спросил он, сидя рядом со мной за столом.

— Ага. Телевизор большой, бифштексы на обед и ещё кое-чего.

— Громов, ты, конечно, дипломат. У графа Багряного снега зимой не допросишься, а ты телек у него выбил, — восхищённо покрутил головой Барсов.

— То ли ещё будет, — подмигнул я ему, допил компот и покинул столовую.

До отбоя ещё было несколько часов, так что я пошёл в парк, уселся на скамью под шелестящим листьями деревом и включил телефон. Он тут же выдал очередную порцию сообщений. Я не стал открывать их, но глянул первые строки, выводящиеся на экран. Опять писали всякие аристократы. Ничего интересного.

Но всё же одно сообщение вызвало у меня злорадную улыбку. Оно пришло с неизвестного номера и начиналось со слов: «Здравствуй, сынок…» А дальше, к сожалению, эсэмэска обрывалась. Чтобы полностью прочесть её, мне пришлось бы открыть сообщение. Из-за этого отправитель увидел бы, что оно прочитано.

Я не стал разворачивать сообщение, но живо представил себе кусающего локти Долматова-старшего. Ведь эсэмэска наверняка от этого козла, решившего взять под контроль своего сына. Но хрен ему. Пусть унижается, а я буду от этого получать наслаждение.

По моим губам скользнула усмешка, а пальцы отыскали номер Громова. Я позвонил ему. Он сразу же взял трубку и начал изображать припадок ностальгического настроения. Хитрый дед принялся вспоминать прошлое Александра, щедро делясь подробностями.

А я внимательно слушал его, мотая на ус полученную информацию. Она мне пригодится во время проверки, которую завтра устроят жрецы.

Вспомнил мужчина и о наших «тренировках».

— Эх, здорово всё-таки вышло. Даже Лидия с Павлом не поняли, что я тренирую тебя. Нет, теперь-то они знают, а раньше и не догадывались, — проговорил смертный.

Ага, значит, он договорился с домочадцами, чтобы они всеми силами поддерживали эту ложь. И они явно знают, что это ложь, но будут упорно преподносить её как правду.

Остаётся служанка… Она самая слабое звено. Её и подкупить можно, и запугать. Да и вообще, она женщина, может из ревности сдать меня. Но служанка, по словам Громова, работает в их доме всего месяц, поэтому, по идее, она-то как раз и могла не заметить моих «тренировок». Так что она не особо ценный свидетель.

— Но к нам в дом жрецы Перуна придут, только если ты во время проверки сделаешь что-то не так, — продолжил Громов. — А ежели ты твёрдо докажешь, что нет в тебе никакой сущности, то и не придёт к нам никто.

— Конечно докажу, — сказал я и услышал писк нового сообщения.

Глянул на него и увидел первые строки. Оказывается, эсэмэска пришла от секретаря графа Горского, отца Кеши. Что он хочет? Плевать. Не до него сейчас.

Я не стал открывать сообщение, а продолжил разговаривать с Громовым.