22. Правда

Виктория открыла глаза. Боль все еще чувствовалась, но уже не такая острая. Тупая, ноющая. Боль исцеления.

Она осмотрелась.

Лян сидел у жаровни, не зная, что она проснулась. Готовил чай.

Виктория наблюдала за его неторопливыми движениями. Странное ощущение — ни тревоги, ни страха. Только покой. Впервые за три года она не боялась мужчины, с которым находилась в одной комнате.

Оставив чайник, Лян обернулся и увидел, что она не спит.

— Доброе утро. Как вы себя чувствуете?

— Лучше, — Виктория улыбнулась. — Благодарю вас.

— Вода там, — Лян кивнул на ширму. — Свежая.

Она начала подниматься. Лян остался на месте, но взгляд не отводил, готовый вмешаться если понадобится помощь.

Ребра болели, но терпимо. Виктория медленно выпрямилась. Встала сама.

Лян выдохнул и отвернулся к жаровне.

Виктория умылась в тазу. Холодная вода освежила, прогнала остатки сна. Когда она вышла из-за ширмы, Лян уже расставлял миски на столике.

— Садитесь, позавтракаем.

Она опустилась на циновку, благо, китайская одежда не сковывала движения — не нужно было бороться с юбками и корсетом.

Ели молча. Виктория вполне сносно управлялась с палочками — научилась вчера. Когда миски опустели, Лян налил чай. Протянул ей пиалу. Она обхватила ее ладонями, чувствуя сквозь глину приятное тепло.

Тишина затянулась. Виктория видела, что Лян собирается что-то сказать. Видела по нахмуренным бровям, по напряженным плечам.

Наконец он промолвил:

— Нам нужно поговорить.

— О чем?

— О том, что будет дальше. — Он отпил чай. — И о том, кто я на самом деле.

Виктория стиснула пиалу. Она ждала этого разговора. С самого начала было понятно, что Лян — не простой переводчик.

— И кто же вы на самом деле? — спросила она.

Лян встал. Подошел к окну, посмотрел на улицу. Потом, не оборачиваясь:

— Я тайпинский шпион.

Виктория попыталась вспомнить. Тайпины. Она слышала это слово. Где?

Лян обернулся к ней.

— Вы знаете, кто такие тайпины?

— Кажется... офицеры что-то говорили о… мятежниках.

— Мятежники, — горько усмехнулся Лян. — Так нас называют маньчжурские псы. Мы же называем себя иначе. Мы строим Тайпин Тяньго — Небесное Царство великого благоденствия. Тайпины — от этого названия.

Небесное Царство... Как в Библии. Виктория не знала, восхититься ли дерзостью или ужаснуться богохульству.

— Вчера я встречался с главой нашей ячейки, — продолжил Лян. — Рассказал ему о вас. О том, что вы здесь.

— И... — Виктория с трудом обрела голос. — Что он сказал?

— Что есть только один способ вас спасти — увезти в Нанкин. В столицу Тайпинского государства. Там вы будете в безопасности. Ваш муж туда не дотянется.

— Нанкин? К тайпинам? — опешила Виктория.

— Да.

Она смотрела на него, пытаясь осмыслить. Отправиться в логово мятежников? Безумие. Абсолютное безумие.

— Позвольте рассказать вам о тайпинах, — видя ее колебания, произнес Лян. — А потом вы решите.

Он начал спокойно, без эмоций:

— Кажется, я говорил вам, что, когда пришел в Кантон искать Мэйхуа, меня приютили в миссии преподобного Робертса. Однажды туда явился человек по имени Хун Сюцюань. Он пытался понять христианство, задавал вопросы. Даже просил его окрестить. Но Робертс отказал — Хун показался ему слишком странным, одержимым.

Виктория слушала, сжимая опустевшую пиалу в руках.

— Хун ушел. Я забыл о нем. А годы спустя услышал — он поднял восстание. Стал лидером тайпинов. Объявил себя младшим братом Иисуса Христа. Говорил, будто Бог-Отец явился ему в видении и поведал: ты мой сын, твое предназначение — спасти Китай от демонов-маньчжуров.

Виктория поежилась. Это было именно то, о чем говорили Харгрейвз и Темплтон — безумец, объявивший себя братом Спасителя.

— А вы сами... верите в это? — спросила она. — Что он брат Христа?

Лян помолчал. Потом медленно покачал головой.

— Нет. Но это не имеет значения.

— Не имеет значения? Почему?

— Потому что идеи важнее, чем человек.

Пальцы Ляна скользнули к голубому мешочку на поясе.

— После того, как умерла Мэйхуа... мне стало нечего делать в Кантоне. Я разочаровался в миссионерах. Они говорили о справедливости, о милосердии Божьем. Но когда я спросил, почему они не помогают женщинам в борделях, они ответили, что эти женщины грешницы. Что они сами выбрали этот путь. А еще я узнал, что миссия принимает пожертвования от опиумных торговцев. Преподобный Робертс говорил о зле, которое несет этот яд, но брал деньги у тех, кто им торгует.

В его словах была боль — старая, но не забытая.

— Я ушел из миссии. Скитался. Четыре года провел в горном монастыре. Думал, что обрету покой… Но покоя не было. Потому что монахи тоже только молились, просили небеса о справедливости. Но ничего не делали, чтобы изменить мир.

Виктория слушала молча. Его история была такой знакомой — искать помощь у тех, кто должен помогать, и не находить ничего.

— А потом я услышал о восстании тайпинов. О том, что тайпины не молятся о справедливости — они сражаются за нее. Запрещают опиум, освобождают рабов, казнят угнетателей. Вот тогда я и присоединился к ним.

В его глазах сверкнула решимость.

— Я присоединился к тайпинам не ради Хуна. Ради идеалов, за которые они сражались. Равенство всех людей перед Богом. Запрет яда, разрушающего мою страну. Изгнание маньчжуров, которые угнетали нас двести лет.

— Я... я понимаю, — тихо сказала Виктория.

Лян кивнул.

— Теперь позвольте обрисовать нынешнюю ситуацию. Тайпины контролируют большую часть южного Китая. Наш главный город — Нанкин. Мы переименовали его в Тяньцзин — Небесная Столица.

Виктория едва сдержала усмешку. Небесному Царству — Небесная Столица. Логично.

— Сейчас идет война с цинскими войсками, — продолжал Лян. — В последнее время им стали помогать иностранцы. Когда они воевали с Пекином, им было не до нас. Но когда война закончилась, британцы встали на сторону маньчжуров.

— Но почему?

— Потому что тайпины запретили опиумную торговлю. А это не понравилось тем, кто наживается на ней.

Виктория опустила глаза.

— Мне... мне стыдно за моих соотечественников, — тихо сказала она. — За то, что моя страна защищает эту торговлю.

— Вы в этом не виноваты, — просто ответил Лян.

Немного помолчал и продолжил:

— Сейчас Нанкин безопасен. Это город-крепость, хорошо защищенный. Но должен предупредить — там строгие нравы. Мужчины живут отдельно от женщин. Нельзя курить табак, опиум, пить алкоголь. Вам может быть трудно привыкнуть. Но зато ваш муж вас там не найдет.

Виктория обдумывала услышанное. Нанкин. Город, о котором она ничего не знала. Чужая культура. Чужие правила. Запреты.

— Если вам будет легче — в Нанкине сейчас находится преподобный Робертс, — добавил Лян. — Тот самый миссионер из Кантона.

Она вскинула голову.

— Миссионер? У тайпинов?

— Да. Он приехал по приглашению Хун Сюцюаня год назад. По крайней мере, вы будете там не единственной иностранкой.

Христианский миссионер. Кто-то, кто говорит на ее языке… Но Виктория все еще колебалась. Жизнь по чужим законам среди странных еретиков...

— Если не хотите, — сказал Лян, когда молчание затянулось, — можем попробовать другой путь.

— Какой? — Она вскинула взгляд.

— Переправить вас на корабль, идущий в Европу. Но шансов мало. Наверняка, ваш муж уже отправил ваше описание во все договорные порты. Почтовые пароходы доберутся туда быстрее любой джонки.

Виктория сделала глубокий вдох.

Вернуться к Ричарду — убьет.

Бежать в другой порт — схватят.

Остаться в Шанхае — донесут.

— Хорошо. Я поеду в Нанкин, — сказала она.

На лице Ляна промелькнуло облегчение.

— Тогда у нас два дня на подготовку. Послезавтра караван джонок отправляется вверх по Янцзы. Мы присоединимся к нему.

***

Лян начал обучение сразу после завтрака.

— Вот так ходят китаянки.

Он показал: короткие шаги, опущенные плечи, взгляд в пол.

Виктория попыталась повторить. Без корсета она двигалась иначе. Свободно. Уязвимо. Впервые за годы она ощутила собственное тело, не упакованное в китовый ус и кринолин.

Но руки. Она не знала, куда девать руки.

Всю жизнь придерживала юбки, а сейчас руки бесцельно болтались в воздухе. Виктория прижала их к бокам — получилось деревянно. Опустила вдоль тела — они нелепо качались при ходьбе.

— Расслабьте руки, — посоветовал Лян. — Пусть они… просто будут.

Пусть будут. Еще одна простая вещь, которая давалась так тяжело.

Она ходила по комнате взад-вперед, и с каждым шагом леди Кэрроу растворялась, уступая место кому-то другому.

— Достаточно, — сказал Лян. — Теперь я научу вас нескольким приемам. Как себя защитить, если меня не будет рядом... Вы согласны?

Всю жизнь Викторию учили быть беззащитной. Слабой. Полагаться на мужчину.

И куда это ее привело?

— Да, — сказала она. — Согласна.

Лян отодвинул столик к стене, освобождая пространство.

— Сначала — стойка.

Он показал: ноги на ширине плеч, слегка согнутые в коленях. Тело расслабленное, но готовое к действию.

— Встаньте так.

Она повторила. Расставила ноги, согнула колени. Жар поднялся к щекам — леди так не стоят. Это неприлично. Но она заставила себя не сдвигать ноги вместе.

Лян обошел ее, осматривая.

— Спина прямее. Не напрягайтесь. Дышите.

Рука коснулись ее талии.

— Ниже, — сказал он. — Представьте, что вас пытаются толкнуть. Вы должны устоять.

Виктория чувствовала тепло его руки. Силу пальцев. Осторожность, с которой он прикасался.

Сердце забилось быстрее.

Лян поправил ее стойку, потом отступил.

— Хорошо. Теперь — первый прием. Как вырваться из захвата.

Его пальцы сомкнулись на ее запястье — не больно, но крепко.

— Если кто-то схватит вас за руку, не тяните назад. Это бесполезно, если противник сильнее. Вместо этого — выворачиваете руку вот так, используя вес тела.

Лян показал движение.

— Попробуйте.

Виктория попыталась вывернуться, но тщетно.

— Используйте все тело, не только руку. Еще раз, — сказал Лян.

Повторили. Снова и снова. К пятому разу получилось — запястье провернулось, и Лян был вынужден разжать пальцы.

— Хорошо! Еще раз.

Они тренировались, пока движение не стало получаться само по себе. Виктория ощутила странную гордость — она сильнее, чем думала.

— Еще один прием. Удар лбом в нос. Просто и эффективно, если противник схватил вас спереди.

Лян показал движение — резкий рывок головой.

— Хрящ ломается легко. Человек ослеплен болью, кровью. У вас есть время убежать.

Виктория неуверенно мотнула головой.

— Нет. Резче. Со всей силы. Еще раз.

Она снова попыталась, но движение все еще было слишком слабым.

Лян оценивающе смотрел на нее.

— Вы не понимаете, как должно быть. Нужно почувствовать.

Он шагнул к ней — неожиданно, быстро. Схватил за плечи

— Вот так противник будет вас держать. Сильно. Не давая вырваться. Бейте!

Виктория мотнула головой, но остановилась, не коснувшись его носа.

— Нет. Резче. Вы защищаете свою жизнь.

Он крепче стиснул ее плечи и встряхнул.

Ричард делал так же перед тем, как ударить.

Виктория дернула головой, врезаясь в переносицу лбом.

Лян зажмурился, отшатнулся.

Она с ужасом уставилась на него.

— Я... Простите, я не хотела...

Он убрал руку от лица. Глаза слезились, но губы изогнулись в улыбке.

— Вот так. Это было правильно. — Потер переносицу. — Еще чуть сильнее — и пошла бы кровь.

— Но вам же больно, — пролепетала Виктория.

— Должно быть больно. — Лян моргнул несколько раз, прогоняя слезы. — Это значит, что вы все сделали правильно.

Виктория все еще не верила. Она ударила мужчину. И он не разозлился. Не наказал. Похвалил.

— Теперь — практика. Я нападаю, вы защищаетесь.

Они начали тренировку.

Лян подходил с разных сторон, хватал ее за руки, объяснял как вырваться, ударить, отступить.

— Хорошо. Еще раз. Быстрее.

Он ускорялся — движения становились резче. Виктория пыталась успеть. Но на очередном повторе замешкалась, и Лян поймал ее руки.

Прижал спиной к стене. Осторожно, но крепко, держа ее запястья над головой.

— Что нужно делать? — тихо спросил он.

— Головой в нос, — прошептала она.

— Правильно.

Он не отпускал. Виктория чувствовала, как вздымается его грудь.

Его глаза — блестящие, темные, как полированный агат. С удлиненным разрезом, непривычным европейскому взгляду. Родинка над левой скулой, капельки пота на золотисто-оливковой коже.

Что-то изменилось в воздухе. Дышать стало тяжело. Горячо.

Его большой палец погладил внутреннюю сторону ее запястья — легонько, почти незаметно. Но ей хватило. Позвоночник словно прошило разрядом молнии, заставляя выгнуться навстречу — совсем чуть-чуть. Виктория почувствовала, как что-то сладко сжимается внизу живота.

Лян резко выдохнул сквозь зубы.

Отпустил ее запястья. Отступил резко — будто обжегся.

— Хватит на сегодня, — хрипло сказал он и отвернулся к окну.

Виктория стояла, прижавшись лопатками к стене. Колени дрожали. Кожа все еще помнила место, где большой палец касался ее пульса.

Тишина в комнате была оглушительной.

Оба знали — произошло что-то опасное. Что-то, от чего изменилось все.