37. Вниз по течению
Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке.
Виктория стояла посреди каюты. Низкий потолок, узкая койка, потемневшая деревянная обшивка. Иллюминатор — мутный круглый глаз, за которым плыло молочно-белое марево: небо или туман, не разобрать.
Снизу, сквозь пол и ребра шпангоутов, шел мерный удар паровой машины. Тук-тук-тук. Он отдавался не в ушах — в подошвах ног, в костях. Словно чужое сердце.
Виктория подошла к койке и села. Она не чувствовала усталости. Не чувствовала страха — того острого, животного страха, что гнал ее через подземный ход, через темноту, через холодный предрассветный воздух над рекой. Страх ушел. Осталось что-то другое — плотная тишина, которая заполнила место, где раньше было все остальное.
Твой китаец мертв.
Слова Ричарда всплыли сами — с той же небрежной интонацией, как будто он говорил о сломанной вещи — и погасли. Не отозвались ничем. Она ждала боли, как ждут удара, зная, что он неизбежен. Но боли не было. Было только это молчание внутри — холодное, окончательное, как промерзшая могильная земля.
«Тук-тук-тук», — стучала паровая машина. Лопасти гребных колес шлепали о воду снаружи. Где-то над головой прошли шаги, остановились, двинулись дальше. Голоса — неразборчивые, деловитые. Смех.
Виктория попыталась вспомнить лицо Юньфэя.
Оно пришло сразу — спокойное, сосредоточенное, с родинкой у левого глаза. Его руки — сильные, но осторожные, как будто он боялся причинить боль. Она и не знала, что прикосновение может быть таким — не требовательным, берущим, а просто нежным.
Образ постоял — и тихо ушел в темноту.
Мертв.
Виктория посмотрела на свои руки.
Шелк был испачкан землей, рукав надорван у запястья. Она не помнила, где его порвала. Должно быть, в подземном ходе, когда стражницы вели ее со связанными глазами — она тогда почти ничего не замечала, только думала: быстро или медленно? — и ждала конца.
Конец оказался Ричардом.
Виктория поднялась с койки — и мир покачнулся. Пол поехал, деревянные панели поплыли. Она оперлась на переборку, дожидаясь, пока головокружение утихнет. Потом выпрямилась и открыла глаза.
За иллюминатором все так же тянулся белесый туман — утро не торопилось проясняться. Пароход шел ровно, машина гнала его вниз по течению — к Шанхаю, к особняку с желтым фасадом, к комнате на втором этаже, где Виктория знала каждую трещину в потолке.
Она снова села на койку. Мысли вернулись к тому, что случилось на палубе четверть часа назад. К ней подошел капитан. Немолодой, краснолицый, с пышными бакенбардами — лицо доброго дядюшки из святочных рассказов. Галантно приподнял фуражку. Голос был мягким, с теплой хрипотцой:
— Бедная миссис Кэрроу. Какое испытание, боже мой! Но все позади. Хвала Всевышнему, Ричард вас нашел.
Виктория молча смотрела на него. Слова казались приглушенными, будто в уши набили вату. Бедная. Испытание. Все позади. Правильные, участливые слова человека, который рад, что история закончилась хорошо.
Скажи ему! Сейчас! Попроси о помощи. Скажи, что Ричард убьет меня. Что он не тот, за кого себя выдает.
Рот открылся сам — она не успела решить, что именно скажет, просто почувствовала, что если не сейчас, то уже никогда:
— Он...
Рука Ричарда тут же легла на ее плечо. Осторожно, мягко, словно он опасался, что его хрупкая жена упадет в обморок.
— Дорогая, — произнес он с такой убедительной заботой, что у Виктории на мгновение помутилось в голове: не путает ли она сама? не сошла ли с ума? — Тебе нужно отдохнуть. После всего, что ты пережила...
Он взглянул на капитана с выражением: видите? видите, в каком она состоянии?
— Прошу прощения. Ей нужен покой.
Капитан понимающе кивнул.
— Конечно, конечно. Моя каюта в вашем распоряжении.
Ричард повел ее к трапу. Ни давления, ни рывка — просто рядом, как подобает любящему супругу.
Виктория шла по скрипучей палубе, а внутри твердело что-то холодное, как застывающий воск.
Даже если бы крикнула. Если бы договорила. Сказала бы все — он меня бьет, меня не похитили, я сбежала сама. Капитан посмотрел бы на Ричарда. Тот бы покачал головой. И капитан бы кивнул. «Бедная женщина. Что с ней сделали эти дикари».
Виктория сидела на краю койки уставившись в стену перед собой. Темные панели, облупившаяся краска. Вот и все. Никто не поможет. Не потому что не захотят — потому что не поверят. Ричард слишком тщательно выстроил эту историю, слишком хорошо. А единственный человек, который знал правду...
Его больше нет.
***
Свет появился раньше, чем она услышала шаги.
Желтая полоска под дверью, и следом звук ключа. Виктория не шелохнулась. Сидела на краю койки и смотрела на дверь.
Ричард вошел с керосиновой лампой в руке. Поставил ее на стол, привернул фитиль. Огонек поднялся, осветил стены, его лицо — и Виктория увидела то, что умела читать лучше любой книги: он в отличном настроении.
Он снял фуражку, положил рядом с лампой. Расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Опустился на стул, вытянул ноги и посмотрел на нее — долго, в упор, не отводя глаз. Виктория не шевелилась, чувствуя как под одеждой взмокли подмышки.
— Должно быть, ты вообразила, что хорошо спряталась, — насмешливо бросил Ричард. — Нанкин. Гарем сумасшедшего царька. Изобретательно, надо признать. Для тебя.
Он достал портсигар, вынул сигару. Откусил кончик, сплюнул на пол. Чиркнул спичкой, поднес к кончику — неторопливо, давая разгореться. Выдохнул дым в сторону Виктории, не глядя на нее — как выдыхают в пустоту.
— Гадаешь, как я тебя нашел? — Поднял глаза, взглянул ей в лицо. — Робертс. Помнишь его? Добрая душа. Написал в британское консульство, сообщил, где тебя искать. — Он слегка качнул головой, как будто сам находил это забавным. — Хороший человек, Виктория. Богобоязненный. В отличие от некоторых.
Она не шелохнулась. Только пальцы на коленях сжались сильнее.
Ричард увидел. Усмехнулся, затянулся вновь.
— Я явился с военным пароходом. С солдатами. Встал под стенами дворца и дал понять, что уйду не один. — Сигара описала в воздухе ленивый полукруг. — Эти мятежники воюют на три фронта, четвертый им ни к чему. К самому главарю меня не пустили — безумец возомнил себя Богом. Но его супруга, к счастью, оказалась весьма разумной. Мы с ее людьми быстро договорились: она выдает тебя, а я убираю пушки.
Он помолчал, глядя на нее с тем выражением, которое Виктория знала наизусть — то самое, что всегда предшествовало самому худшему.
— Твой китаец, кстати, тоже не сидел сложа руки. Готовил побег. Веревочная лестница, одежда, подпиленная решетка. Как трогательно. — Он стряхнул пепел на пол. — Жаль, только, что напрасно. Жена царя знала о каждом его шаге с самого первого дня. Просто ждала — смотрела, как далеко он зайдет.
Ричард не спеша затянулся.
— Он казнен, Виктория. Как удобно — мне не пришлось даже просить.
Она услышала. Приняла. Тело не дрогнуло — только где-то в горле что-то сжалось и осталось стоять поперек, словно кость.
Ричард поднялся.
Виктория тоже вскочила с койки раньше, чем успела подумать. Отступила на шаг, другой, пока не уперлась спиной в переборку.
Он шел к ней медленно, не торопясь — давая ей время почувствовать каждый шаг. Она всегда забывала, какой он большой, пока снова не оказывалась вот так: спиной к стене, и некуда отступать.
Остановился в двух футах. Тлеющий кончик сигары оказался у ее лица — жаркий, опасно близкий. Сладковато-горький дым заполнил легкие. Виктория непроизвольно подняла руку — отогнать — но не отважилась. Опустила, сжав пальцы в кулак.
— В Шанхае, — тихо сказал Ричард, — мы с тобой поговорим. Обстоятельно. — Нагнулся чуть ближе. — Без свидетелей.
Виктория вжалась в переборку.
— Ты опозорила мое имя. Офицера британской армии. Сбежала с каким-то узкоглазым дикарем. — Он затянулся сигарой. — Чем ты ему заплатила, Виктория? За то, что тащил тебя через пол-Китая? — Он ждал, глядя на нее в упор. — Молчишь. Правильно молчишь. — Наклонился к самому ее лицу. — Шлюха!
И вот тогда что-то произошло.
Она почувствовала это прежде, чем осознала. Подбородок вздернулся сам. Виктория посмотрела на мужа — прямо, в эти светлые пустые глаза — и услышала собственный голос:
— Я любила его.
Тишина.
Слова повисли между ними — и Виктория ощутила, как что-то сдвинулось внутри. Не стало легче. Но иначе. Как будто произнесенное вслух перестало быть только ее — стало настоящим, тем, чего уже не отнять никакими «разговорами» в Шанхае.
Он был. Это было.
Юньфэй существовал.
Скулы Ричарда побелели. Белизна разлилась от скул к вискам, желваки вздулись, пальцы сжались в кулак. Он поднял сигару.
Виктория зажмурилась.
Тлеющий кончик был у самого ее лица — она чувствовала жар кожей, не открывая глаз. Секунда. Другая. Его дыхание — тяжелое, сквозь стиснутые зубы.
Потом — резкий шипящий звук, запах горелого дерева и жженого табака. Она открыла глаза.
В двух дюймах от ее виска в переборке дымилось пятно.
Ричард смотрел на нее. Несколько секунд — просто смотрел. Потом резко отвернулся, шагнул к двери. Не глядя схватил фуражку со стола.
— Послезавтра прибудем в Шанхай, — бросил через плечо. — Готовься.
Вышел. Щелкнул замок.
Виктория осталась стоять у переборки. Дрожала — мелко, неостановимо, от плеч до кончиков пальцев. Ноги подкашивались, по спине катился холодный пот. Но она не села. Не сползла на пол. Стояла, прижавшись спиной к твердому дереву, и дышала — осторожно, неглубоко, словно глубокий вдох мог что-то сломать.
Я сказала это вслух.
***
Она провалилась в сон под самое утро — тяжелый, без сновидений, как будто кто-то задул свечу и наступила темнота.
Стук в дверь вырвал ее обратно.
Виктория открыла глаза. Потолок. Деревянные панели в сером свете утра. Пароход.
— Войдите, — сказала она и не узнала собственный надтреснутый голос.
Дверь распахнулась. Юнга — веснушчатый, с рыжими вихрами — вошел, не глядя на нее, поставил на стол поднос и вышел. Даже не взглянул.
Щелкнул замок.
Виктория села на койке и на секунду зажмурилась. Голова была тяжелой, будто набитой камнями. Все ныло — две бессонные ночи подряд давали о себе знать.
Она посмотрела на поднос.
Яичница с беконом — желтая, блестящая от жира, с темными поджаристыми краями. Хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Кружка с чаем, от которой поднимался пар. Обычный завтрак, сытный и плотный — такой, от которого в другое время у нее бы потекли слюнки.
Виктория встала. Сделала шаг к столу.
Она любила бекон — любила этот запах дымка и соли, хрустящей корочки, воскресного утра. Но сейчас из-под этой привычной теплоты лезло что-то другое — прогорклое, приторно-жирное, тошнотворное.
Желудок взбунтовался. Виктория едва успела опуститься на колени и вытащить из-под койки ночной горшок.
Ее вырвало быстро и жестко, до слез, до дрожи в ногах. Она стояла на четвереньках, опираясь на койку, и дышала открытым ртом, пока все не прошло.
Потом поднялась, добралась до умывальника. Прополоскала рот. Плеснула воды в лицо — холодная, почти ледяная. Полегчало.
Села на койку. Смотрела на поднос — на эту дымящуюся яичницу, которую не могла заставить себя съесть, хотя от голода кружилась голова.
«Качка, — подумала она. — Просто качка. Морская болезнь».
Но пароход шел ровно. Янцзы была спокойной, почти неподвижной в это утро — ни ряби, но волн. Машина работала размеренно, без перебоев. Качки не было никакой.
Позапрошлой ночью в гареме она точно так же едва успела добежать до ночного горшка. И тем утром, еще в павильоне — то же самое. Она тогда решила: нервы, страх.
Но три дня подряд…
Виктория сидела неподвижно, и что-то холодное, тихое начало подниматься внутри — медленно, как вода, прибывающая в трюм. Она попробовала остановить эту мысль. Не смогла.
«Когда у меня последний раз были месячные?»
Память потянулась назад — через недели в гареме, через Нанкин, через плавание на джонке…
Слишком давно.
Последний раз — еще в Шанхае, когда Ричард вернулся из похода. Еще до побега.
До той ночи в заброшенном храме…
Нет, это просто нервное расстройство. Доктор как-то говорил ей, что женская природа хрупка — любое потрясение может нарушить естественный ход вещей.
Но рука уже лежала на животе.
Она не заметила, как это вышло. Просто обнаружила — ладонь прижата к шелку, пальцы бережно согнуты.
Виктория замерла.
Не может быть. Она бесплодна. Ричард твердил это три года подряд. Три года — нет детей, значит, она пустая, значит, ее вина, значит, в ее теле какой-то дефект. Три года она в это верила.
А если он просто лгал? Как лгал обо всем остальном?
По спине пробежал холодок. Виктория отдернула руку от живота. Встала. Пересекла каюту и прижалась лбом к иллюминатору.
За мутным стеклом плыли берега Янцзы — зеленые, высокие и совершенно равнодушные к тому, что происходит в тесной каюте военного парохода.
Нет. Не сейчас. Сначала — выжить. Потом.
***
Оставшийся день прошел в полузабытьи.
Ричард не приходил. После завтрака, который Виктория так и не смогла съесть, — только чай, маленькими глотками, — она легла на койку и больше не вставала. Тело само приняло решение: все, больше не могу. Она лежала, смотрела в потолок, слушала стук машины и голоса наверху. Мысли приходили и уходили сами, как облака: Юньфэй, храм, дождь, лицо Ричарда в желтом свете керосиновой лампы, снова Юньфэй.
Иногда проваливалась в сон — тяжелый, без отдыха. Просыпалась через час, через два, не зная, сколько времени прошло. Свет за иллюминатором менялся — из белого в золотой, из золотого в серый, потом в черноту. Юнга приносил ей еду — она не притрагивалась.
Ночью лежала в темноте, слушала, как за бортом плещется вода, и чувствовала только одно: огромную усталость от всего — от страха, от горя, от самой себя. Думать не было сил. Бояться — тоже.
Заснула по-настоящему уже глубокой ночью — без снов.
Наутро она проснулась сама.
Что-то изменилось. Машина. Два дня Виктория слушала этот стук, не замечая, — и теперь именно его изменение разбудило ее. Ритм сбился, стал редким, прерывистым, с хрипом выпускаемого пара. Потом — глухой удар о причал, скрип дерева, звон цепей. По палубе затопали сапоги.
Виктория встала и подошла к иллюминатору.
Пристань. Мокрые доски причала. У складов копошились кули — тащили тюки, перекрикивались, не поднимая голов. Дальше белели фасады торговых домов. На флагштоке у консульства развевался британский флаг.
Шанхай.
Она сбежала отсюда два месяца назад, думала — навсегда. А круг замкнулся, и город стоит как стоял, не зная, что она побывала в самом сердце тайпинского восстания, и что любила человека, которого больше нет.
За дверью раздались шаги. Она узнала их — не задумываясь, на уровне тела, которое за три года научилось их узнавать.
Вошел Ричард с темным плащом на руке. Окинул Викторию оценивающим взглядом, протянул плащ:
— Надень. Голову закрой капюшоном.
Виктория подчинилась. Накинула на плечи, запахнула на груди, набросила капюшон — тяжелая ткань упала на лицо, отгораживая от мира. Пальцы не дрожали. Она сама удивилась тому, что они не дрожали.
Ричард взял ее под руку и вывел на палубу.
После каюты воздух ударил в лицо неожиданно резко — влажный, речной, с привкусом дыма и рыбы. Виктория невольно зажмурилась. Она слишком долго была заперта — сначала гаремный павильон, теперь эта каюта — и мир снаружи навалился разом: слишком много неба, слишком много воды, слишком много людей.
— Кэрроу, старина, — навстречу шагнул капитан. — Счастливо добраться. Береги жену.
— Непременно. — Голос Ричарда прозвучал чуть устало, как у человека, которому пришлось нелегко, но он справился. Рука легла на ее плечо. — Ей нужно время. Покой.
Сквозь капюшон Виктория чувствовала на себе взгляды матросов — сочувственные, неловкие. Бедная женщина. Что с ней сделали эти дикари.
Просто идти. Просто переставлять ноги. Не думать о том, что будет в конце.
Трап скрипел под ногами — шаткий, крутой. Виктория спускалась сама, держась за поручень, не подавая Ричарду руки.
Карета ждала у причала — черная, пахнущая кожей и лакированным деревом. Лошади фыркали, перебирая копытами. Виктория забралась внутрь, не дожидаясь, пока Ричард откроет дверцу, — просто открыла сама и села. Он опустился рядом. Дверца захлопнулась, и стало темно.
Шанхай поплыл за окном.