Глава 6. О мертвецах и некромантах
Истина — это согласие интеллекта с действующим положением вещей.
Мысль, начертанная неизвестным мудрецом на полу дома для скорбных духом и оставшаяся незамеченною миром, за исключением панны Волочковой, коия при оном доме служила поломойкою.
— Прелюбопытно, — некромант ткнул в переносицу пальцем и палец этот понюхал. — Белила цинковые… свежие…
Голова стояла на подносе.
Из кабинета своего Себастьян ее самолично вынес, спустил в подвал, коий был отведен в управлении специально для работы с биологическою материей, однако вследствие отсутствия оной материи, равно как и работы с нею, пришел в полнейшее запустение.
Штатная пентаграмма затерлась, хоть и нарисована была отменнейшей алой краской…
…в прошлую заявку на канцелярские и прочие товары некромант, кажется, писал что-то такое про краску, которая, как выяснилось, стоил по три злотня за махонькое ведерко…
— Что любопытно?
— Все любопытно, — Йошер Киннахи, урожденный хеббер, чьи предки покинули благословенные родные берега после завоевания оных, в королевстве Познаньском прижился, обжился и, если и вспоминал о корнях, то исключительно тогда, когда сие было выгодно. — Давненько я с головами не работал…
— А вы…
— Сомневаетесь в моей квалификации?
Он был буен.
И гневлив.
И не стеснялся в гневе высказываться резко, пожалуй, что чересчур резко, в сих высказываниях не жалея никого, будь то собственное начальство, познаньское далекое аль вовсе особы королевское крови…
— А есть причина? — Себастьян платочком смахнул пыль с массивного стол, на котором, укрытые старыми простынями, громоздились подносы с лабораторною посудой. Где-то там наличествовали, ежель верить описи, сто тридцать четыре пробирки с плоским дном, двенадцать — с округлым, полдюжины подставок под оные пробирки. Колбы разной вместительности. Штативы. Спиртовки… спирт технический. А еще были травы. Жир висельников..
Кости неупокоенных.
Крылы нетопыриные числом две дюжины.
Себастьян головой помотал. Нет уж, пора с этими описями заканчивать. И с отчетами. И вообще, этак он через годик-другой превратится в этакую помесь бухгалтера с законником…
— Причина… причина есть всегда… — задумчиво произнес некромант.
Он озирался, будто бы только сейчас заметив, во что превратились его владения. И нос поскреб.
— М-да…
— А то… — поддержания беседы ради произнес Себастьян.
…зазря он краску не завизировал. Небось, пока пентаграмму не подновишь, работы не будет…
— Здесь раньше спокойно было. Ну да, пырнут кого по пьяному делу… или вот замерзнут… опять же по пьяному делу, — Йошер передернул плечами.
Сам он, высокий и нескладный, удивительно худой, донельзя походил на богомола. И облачение его — а к одежде Йошер был премного равнодушен — лишь подчеркивало это сходство. Он рядился в желтоватые рубахи, слишком просторные для тощего его тела, но с рукавами короткими. Впрочем, у пиджачков рукава были еще короче, и потому из них торчали замызганные манжеты, а из манжет уже, словно ветки из вазы — тощие запястья Йошера. Длиннющую шею он оборачивал цветастым платком, который завязывал не под горлом, но сбоку, и хвостики платка торчали из-под ворота. Вечно мятые штаны держались на подвязках. И лишь ботинки Йошера, тоже неновые, не разваливавшиеся, единственно, чудом, всегда блестели.
— Еще в позапрошлом году девка утопилась. От несчастной любви… — он замолчал и сунул в рот бледный палец.
Лечить бы его.
Да сам не согласится, а силой попробуй-ка заставь… чтоб его… некроманта штатного. Нет, внешность — дело, можно сказать, личное, хотя, конечно, светлый образ управления полицейского в глазах общественных марает, но… а вот пристрастие к опиуму — совсем иное дело.
На опиум и уходила вся, к слову, немалая — Себастьян ведомости подписывал — зарплата некроманта. А еще и доходы от частной практики его.
— И пару годков тому банда куролесила, но это с Земель выходцы, дикие и безголовые. Их скоренько взяли… а вот чтобы голова, — Йошер нежно погладил живописца по лысинке.
После поднял голову за уши. Повернул влево.
Вправо.
Наклонился, вдохнувши запах. Узкий хрящеватый нос Йошера дернулся. И уши дернулись. А на лице застыло выражение мечтательное, будто нюхал некромант не мертвую голову, но розовый куст.
— Хорошо…
— Что хорошо? — ничего хорошего в нынешней ситуации Себастьян не видел.
— Хорошо, что не моя… — Йошер вернул голову на поднос и вытер руки.
О пиджак.
— Кстати, если вас интересует мое мнение, то резали еще при жизни. И инструмент хорош. Специалист работал.
Себастьян кивнул.
Это он и сам понял. Человеку неопытному повозиться пришлось бы изрядно, это лишь кажется, будто шея тонка, но там же ж и хрящи, и мышцы, и позвоночник.
— Взяли аккурат под вторым шейным. И чистенько так… сначала подрезали, а потом перекусили, инструмент сменивши… — некромант голову перевернул. — Вот… тут поддето… подозреваю, что до определенного момента он был жив.
А вот это уже неприятно.
Одно дело мертвеца обезглавить. Тоже приятного мало в глумлении над трупом, но чтобы живого…
— Эманации, — ответил некромант на невысказанный вопрос. — Смерть мученическая пахнет по-особому, а помучиться ему пришлось. Страх… даже ужас… боль… он знал, что его ждет. И неотвратимость смерти была частью приговора.
Он облизал бледные обескровленные губы и уточнил.
— Я вам неприятен?
— Руку и сердце я бы предлагать не стал, — Себастьян вытащил платок, щедро политый анисовым маслом. Надо полагать, к вечеру этим самым ароматом аниса, который теперь уже не казался спасительным, пропитается и костюм, и белье, и сам Себастьян.
Ничего, от анису, поди, легче, чем от супруги избавится.
— Многие считают нас воронами, этакими тварями, которым чужда жалость… да и прочие чувства чужды.
Йошер потрогал мизинчиком желтоватую косточку.
И мизинчик лизнул.
Себастьяна аж передернуло. Нет, кажется, он несколько поспешил, решивши, будто Йошер ныне почти нормален. Или не ныне, а в принципе?
Как ему вообще ежегодный допуск подписывают-то?
— Дело в том, что они отчасти правы. Чужая смерть сродни дурману. Я двенадцать лет на границе служил, там вот покойников изрядно имелось. Всяких… и привык, знаете ли… привык… до того привык, что одного раза, когда затишье выдалось, всерьез стал думать о том, как бы и кому помочь… уйти.
Экое душевное признание.
— Это сделал не некромант, — он крутанул голову, которая вдруг вывернулась из рук Йошера и покатилась по столешнице, но была остановлена. — Некромант ни за что не оставил бы такое…
Мечтательный взгляд.
Осоловелость легкая.
— Я тогда в госпиталь заглянул, выпросил увольнительную… у меня собралось изрядно… добрался… а там четверо лежат. Отходят. И от одного так сладко… я руку и протянул ему. Мол, не желаешь ли ты в мир иной отойти без боли и мучений… он согласился. Все бы ничего, да… но застали меня… хорошо, ведьмак толковый попался, понял… да и тому-то мое появление во благо было, от черной гнили уходить радость невелика. Но ведьмак тот сказал, что мне на границе больше нельзя, что я свою собственную границу перешагнул и не заметил. И что не я первый… он мне морфий выписал. Чтобы отвлечь. Облегчить боль.
Изрядно, получается, облегчил. А Себастьян такого и знать не знал. Зато понятно, отчего некромантов к кладбищам тянет.
— Мы питаемся этими вот эманациями, как иные люди питаются хлебом… и это не наша вина. Мы такими созданы. Отродья Хельма… было время, когда нас на костры отправляли вместе с колдовками, — Йошер сдернул пыльную простыню и чихнул.
Утер нос рукавом.
— Дальше я уж сам… и с морфием тяжеловато отвыкалось, а там опиум…
— Отчего сразу не дурная трава?
— Ну, голова у меня худо-бедно на плечах держится… и к слову, эта самая трава изрядно способности ослабляет. А это куда как неприятно… да… но к нему… я специально выбрал городок, чтобы небольшой, тихий. Вас, конечно, это удивляет… все же граница с Хольмом, но при всем том здесь прекрасно понимают, что наша тишина — это наша защита… — он поднял запыленную пробирку. Поморщился. Вернул в штатив. Исследовал еще с полдюжины, буркнув недовольно. — Хлам… здесь привыкли дела вершить по-тихому, не привлекая излишнего внимания, потому как внимание это крепко хорошим людям жизнь испортить способно… главное, что? Главное то, что будь он кому из местных помешал, его бы тихо прикопали на местечковом кладбище, а этакий показушный выход — нет, не из наших… наших он крепко озлит. Прям как вы.
Еще пара пробирок.
И колба с красною густой жижей, горло колбы запечатано, да и перетянуто проволокой, а на проволоке болтается сургучная печать с трещинкой. Значит, зелье особого учета, брать которое можно лишь после согласования, да в присутствии комиссии о трех доверенных лицах с составлением оною комиссией расходного ордеру…
Тьфу.
…и храниться оно должно в малом сейфовом хранилище, а не просто на столике.
— Значит, — Себастьян отогнал подлую мыслишку о выговоре. — И меня могут… прикопать по-тихому?
Не то, чтобы он боялся, понимал прекрасно, что мешает многим, однако настолько ли мешает… некроманта вопрос не удивил. Он вытряхнул на поднос нетопыриные крылья и пальцем разгреб сухую кучку, пытаясь найти пригодное. Крылья, судя по виду, хранились давно и отнюдь не по уложению.
Он вообще оное уложение читал?
Себастьяну вот пришлось. Трижды. И чтение было преотвратное…
— Скажем так, — за крыльями наступил черед сушеных жабьих шкур, но тут уж некромант не перебирал, взял верхнюю, постучал по столешнице, сбивая пыль. — Находились желающие, но… ваша скоропостижная кончина лишь осложнит ситуацию. Понаедет расследователей. Кто знает, до чего до расследуются… куда проще отыскать обходные пути.
Логично.
Более чем логично.
— Значит, не наши?
— Не деловые люди… деловым людям с этакими забавами некогда возиться, — некромант чертил пентаграмму пальцем на столешнице. И линии выводил ровные. — Нет, это… я бы сказал личное… сначала голову отрезать. Потом размалевать…
В этом имелся свой смысл.
Пожалуй, Себастьян пришел к таким же выводам.
Еще бы понять, где тело находится…
Наконец, чертеж был готов.
— Отошли бы вы, — меланхолично заметил некромант, вновь же вытирая грязные пальцы о пиджачок.
— Куда?
— А хоть бы вон туда… правда, не уверен, что работает, — Йошер указал на старенькую защитную пентаграмму. — Но… есть у меня одно подозрение.
Себастьян встал, куда было сказано.
Пентаграмму Йошер подновил, то ли вправду беспокоился за Себастьяна, то ли вспомнил то количество бумаг, которые придется оформить, произойди тут несчастный случай.
Некромант заговорил.
Быстро.
Речитативом. И отбивая ритм взмахами левой руки. Правую, хитро вывернув, он сунул за полу пиджака, будто опасался, что она, рука эта нелепая, ему вдруг помешает.
Воздух сгустился.
Лампочка под потолком мигнула. Стало тяжело дышать. Запахло кладбищем и… и больше ничего.
Голова на столе не шелохнулась.
— Интересно, — сказал некромант, вытирая вспотевшие руки. — Кто бы с ним не работал, он знал, что делает. Поднять не выйдет…
И Себастьян поверил.
Вздохнул.
Воздел очи к потолку, мысленно интересуясь у богов, чем же таким он заслужил подобное. Впрочем, стоило признать, что молитве этой несколько не хватало искренности.
…и не удивился, когда ничего не вышло и с убиенною девой. А судя по отчету патологоанатома, она именно девой и была, что удивительно, потому как годами несколько вышло из возраста юного.
Личность установить не удалось.
Ведьмак, в кои-то веки выпав из полусонного своего состояния, деву обнюхал, потер ей пальчики, заглянул в мертвые глаза, а потом произнес:
— Душу вытянули.
— Кто вытянул? — уточнил Себастьян.
В городской мертвецкой, для этаких страстей не предназначенной, было не по-осеннему светло, сухо и пахло корицей. В углу, на столике, застланном скатертью-вышиванкой, исходил жаром самовар, блестящий, медный. За ним высились горкой фарфоровые пузатые чашки. На пыльном боку банки с малиновым вареньем виднелись отпечатки чьих-то пальцев. Сам хозяин, что самовара, что мертвецкой, скромненько сидел в уголочке, пощипывая и без того крепко пощипанный бочок маковой булки. Вид он имел презадумчивый, сосредоточенный, и Себастьяна подмывало булку отобрать.
Он, между прочим, тоже есть хочет.
— Кто вынул, милейший, я об том не ведаю, — местный ведьмак, в отличие от Аврелия Яковлевича, был мал и тщедушен, и обличьем своим больше походил на канцелярскую крысу, не особо молодую, отъевшуюся на пасквилях и государственных бумагах. При том, полнота ведьмаковская была престранного свойства. Руки и ноги его оставались тонкими, что тростиночки, и потому удивительно было, как эти тростиночки не ломаются под тяжестью шарообразного тела. — Это уже не мое дело.
Ну да… тут все ничье дело.
— Что еще сказать можете? — Себастьян с трудом сдерживал раздражение.
— А что тут скажешь? Убили… от этом вам Штефан поведает лучше меня, — ведьмак взмахнул белым платочком, поднимая облако жасминового аромату, от которого защипало в носу. — А по вашему вопросу… есть слабые остаточные явления… на приворот не похоже. Заявляться станете?
Себастьян покачал головой.
— Зря, — равнодушно произнес ведьмак и платочек поднес к носу.
Вот и вся консультация…
Да уж…
— Твою… — Себастьян мысленно дал себе слово, что уволится.
От прямо завтра и напишет заявление. Правда, конечно, сразу не отпустят… с каторги вообще отпускают неохотно.
— Значит, убили? — светским тоном поинтересовался он у медика, который замер с булкой в руках.
— Убили, — печальным голосом ответил тот.
И булку отложить-таки изволил.
— И как же?
А еще хотелось бы знать, когда. И если очень повезет, — в этом Себастьян сомневался изрядно — за что.
Медик поднялся.
Одернул кургузый пиджачишко горчичного цвету, что несколько диссонировало с ярко-алым шейным платком, замотанным вокруг тощей шеи.
— Печально, — а вот голос его оказался неожиданно глубоким, басовитым. — Печально, когда уходят молодые… и смерть ее была подобна грому, сотрясшему ясные доселе небеса…
Он снял очочки, которые протер платком.
Водрузил на переносицу.
— Наступила она вследствие колотой раны под пятым ребром. Смею предположить, смерть эта была безболезненна и быстра, что есть милосердие…
Вотан избавь Себастьяна от этакого милосердия.
— Он сидел и глядел, как жизнь покидает трепетное ее тело… держал за руку…
— За которую, — уточнил Себастьян, дивясь этакой прозорливости.
— За левую. Может, и за правую… взгляд его был преисполнен жадного любопытства…
— Стойте, — Себастьян прервал поток речи. — Это-то вам откуда знать?
— Я предполагаю…
Твою ж… Вотан помилуй, удержи от членовредительства.
Глубокий вдох. И медленный выдох. Сосчитать до ста. И от ста до единицы… медик ждал. Он стоял над телом, глядя на него с непонятным — будь девушка жива, Себастьян решил бы, что влюбленным — выражением лица. Штефан раскачивался.
Вздыхал.
И мягко улыбался.
— Она совсем не мучилась.
— Это я уже понял, — Себастьян вытащил часы, убеждаясь, что рабочий день его давным-давно закончен, однако возвращение домой в ближайшие часы не грозило.
…еще обещался в театр заглянуть.
…там не то премьера, не то еще какая-то ерунда, на которой Ольгерда будет выступать и за ради успешности выступления отчаянно нуждается в Себастьяновом присутствии. Ибо в отсутствии его у ней вдохновение пропадает…
— Пожалуйста, поконкретней, — почти взмолился он, понимая, что в театр уже опаздывает и, скорее всего, опоздает совершенно непозволительно.
Ольгерда обидится…
…уже обиделась. А если он на эту то ли премьеру, то ли перфоманс не явится, обида перейдет в разряд смертельных…
…а может, ну его? То есть ее? Пусть себе обижается. А Себастьян тихонько домой, поужинает, чем боги послали… или не боги, но вдова, которая готовить умела и любила. Особенно хороши у нее ягнячьи ребрышки получались… авось, свезет?
— Нет в вас романтики, — с немалым упреком произнес медик. — Нет тонкого чувства смерти. А она ведь сродни поэме. Наш путь земной в мгновенье обрывая…
Он замер с приоткрытым ртом.
— Смерть наступила где-то между десятью часами вечера и полуночью, — все тем же, преисполненным неизбывной тоски тоном, произнес Штефан. — И предполагаю, что ближе к полуночи.
— Почему?
— Так романтичней.
Себастьян мысленно начал обратный счет…
…из мертвецкой он поднимался с гудящей головой и твердым убеждением, что все в этом проклятом городе сговорились, дабы извести нового воеводу. А потому почти не удивился, когда дорогу ему преградил серый человек.
Верней, мгновенье спустя Себастьян убедился, что человек этот был обыкновенного обличья, а что показался серым, так благодаря какой-то нарочито невзрачной одежонке: плащ с прорезями вместо рукавов да шляпа-котелок, поля которой скрывали лицо.
— Пан воевода? — шелестящим голосом осведомился человек.
— Пан, — Себастьян почел за лучшее согласиться. От ночного гостя несло не только туалетною водой «Пикантная гвоздика для мужчин», но и Тайною канцелярией. — Воевода.
— Не соблаговолите ли проследовать для беседы? — человек приподнял котелок, что, должно быть, означало приветствие.
— Соблаговолю.
Отказываться все одно бессмысленно…
…а Ольгерда не простит.
…и ну ее… завтра же Себастьян соберет скромные свои пожитки и отбудет в Познаньск. Князь он, в конце-то концов, али хвост собачий? Раз князь, то и самодурствовать имеет полное право.
— Тогда пройдемте, — человечек махнул рукой в дождь, который усилился, словно не хватало воеводе и без того проблем. По мостовой расплылись лужи, в мелкой ряби их тонули фонари, и казалось, что кто-то там, снизу, по некой божественной прихоти, не иначе, подсвечивает и лужи эти, и дома, и вовсе продляет никчемный городишка, открывая ему ворота в иное измерение.
Ботинки промокли.
Пальтецо собственное Себастьяново, несомненно, модное, оказалось неудобным и ненадежным. Оно набралось воды, отяжелело и шерстяной воротник мозолил шею, будто лизал ее кто влажным шершавым языком. Вода подтекала за шиворот.
И вспомнилось, что зонт остался в управлении, и что возвращаться туда далековато, и что местные извозчики с наступлением темноты с улиц уходят, только редкие, вовсе уж лихие или обездоленные, колесят по городу, выискивая позднего клиента.
— Куда идем-то? — поинтересовался Себастьян и оступился, ухнув ногой в ямину. Вымокли не только ботинки, но и костюм.
Шерстяной, за между прочим.
В клетку.
Клетка в нынешнем сезоне модна премного, об чем давече матушка изволила написать, а еще прислала самолично связанный шарфик.
— В «Веселого вепря», — отозвался тайник, останавливаясь. — Мне подумалось, что нынешний день был для вас утомителен. Отдохнете. Согреетесь… отужинаете.
Что ж, если ужинать собираются, то навряд ли расстреляют. Да и не за что, вроде бы как…
В «Веселом вепре» было людно.
Шумно.
Жарко.
Пылал живой огонь в камине, и над ним, на вертеле, вращалась свиная туша. С туши падал жирок, и огонь шипел. Пахло паленым, однако этот запах казался чем-то в высшей степени естественным. Он дополнял букет прочих ароматов: свежей соломы на полу, пива и хлеба, и пряностей, и еще чего-то…
Гудели голоса.
Гремели струны. И молоденький паренек, явно из студиозусов, силился перекричать почтеннейшую публику, но удавалось слабо, а потому Себастьян так и не понял, об чем тут поют.
— Шумновато, — сказал Себастьян, устраиваясь за столиком.
Перед ним, будто из ниоткуда, возникла высокая глиняная кружка с горячим пивом. А к ней уж и крендельков соленых подали.
— Ничего, зато внимания не обратят… — тайник избавился от плаща и шляпы, и оказался человеком весьма обыкновенным. Не старый, но и не молодой. Невысок. Крепко сбит и пусть кажется полноватым, но почему-то подумалось, что полнота его — такое же притворство, как и обыкновенность. — Вы, Себастьян, пейте пиво. Горячее пиво от простуды первейшее средство. Особенно с медом.
Надо же, какая забота.
— Пейте-пейте, пока не остыло. А то еще приболеете… вы нам здоровым нужны.
От тут же желание приболеть стало почти неодолимым. А что… он же ж тоже живой, право имеет… и сляжет… от воображение нарисовало картину, где он, Себастьян, возлежит на перинах, средь простынь кружевных, с видом томным и беспомощным, укрытый пуховым одеялом до самого подбородку. Бледен. Слаб.
А Ольгерда в сером платье сестры милосердия с ложечки его бульоном потчует.
Собственного приготовления.
На этом месте Себастьян вздрогнул и торопливо отхлебнул из кружки. Горячее пиво было, конечно, пойлом мерзковатым, но чего не потерпишь за-ради блага Родины. А об нем речь, как подозревал Себастьян, и пойдет.
Подали свиные ножки, печеные с чесноком. Суп из флячек, щедро сдобренный перцем, и под горячее пиво он зашел найчудеснейшим образом. В какой-то момент Себастьян забыл даже, что промок, продрог и вовсе разочаровался в жизни и воеводстве.
Колбаска домашняя, кругом запеченная.
Белые острова жареных яиц с желтыми вершинами, стопка тонюсеньких блинчиков. Лисички в сметане. И довершением — хрусткие луковые колечки…
Пожалуй, зря он прежде в «Веселого вепря» не заглядывал.
— Отрадно видеть, что аппетита вы не утратили, — тайник сидел с одною разнесчастной кружкой пива, которое тянул медленно, закусывая теми самыми бретцелями.
— Ага, — Себастьян сыто срыгнул. — Извините…
— Понимаю… работы много, поесть некогда… все-то вы в делах, все-то в заботах…
— Беспокоитесь?
— Естественно. А ну как надорветесь? Это нам не надо.
— А что надо?
Пиво… нет, пива, пожалуй, хватит, иначе он осоловеет, а это в разговоре с особами из Тайное канцелярии лишнее.
— Вы бы представились для разнообразия… — Себастьян бросил тонкую птичью косточку в кувшин, специально для костей поставленный.
— А я запамятовал? Премного извиняюсь. Лев Севастьяныч я, — тайник отвесил легкий поклон, несколько неуместный за столом.
Лев Севастьяныч, значится, по-свойски… свойского общения с Тайной канцелярией Себастьян не желал. И вообще никакого не желал. Оно-то, конечно, приходилось… те же отчеты… и от них принимать, и виделось в том обмене отчетами этакая светская любезность, когда вроде оно и симпатии нет-с, чтоб раскланиваться, но положение обязывает.
— Понимаю-с, мое общество князю сиятельнейшему неприятственно-с, — сказал Лев Севастьяныч, заедая слова крендельком.
— Князь потерпит, — Себастьян с немалым наслаждением вытянул ноги.
И туфли снял.
Оно ж, если обстановка, так сказать, неформальная, то с ногами босыми сподручней, а туфли, глядишь, подсохнут слегка.
Еще б от носков избавиться, да это уже, право слово, чересчур будет.
— Собственно говоря, проблемы у нас с вами общие. И за благо Королевства, думается, мы одинаково радеем… за благо это вам, помнится, обещано было по истечении срока службы титул в наследственные перевести…
Себастьян кивнул.
Было.
Обещано.
И это обещание немало родню-с вдохновило, особенно матушку, пусть с постылым браком и отринувшую княжеское звание, но не избавившуюся от врожденной своей любви к разного рода титулам. Она, помнится, написала письмецо, пространное и вдохновенное, но главное, с прилагающимся перечнем особ приличных, на которых Себастьяну надлежало обратить самою пристальное внимание.
Он обратил.
Перечень выучил да из Познаньску отбыл, дабы оные особы каким-нибудь счастливым — или несчастным, как уж для кого — случаем не добрались. Собственная свобода Себастьяну была дороже материнского счастья. Тем паче, он не сомневался, что матушка и без того беспредельно счастлива. Главное, в гости к ней не наведываться, а то ж точно женит. У ней под рукой заботливой целый выводок невест образовался…
— Вам, я вижу, это не интересно… и к наградам иным вы, помнится, довольно равнодушны… и деньгами вас не соблазнить… и чинами… год уж тут сидите и в Познаньск не рветесь.
— Не рвусь. Долгих лет Евстафию Елисеевичу…
…пусть заращивает свою язву и дальше сражается со змиями канцелярскими, которые иным душегубам немалую фору дадут.
Лев Севастьяныч покачал головой, как почудилось — с немалой укоризной. Мол, что ж вы так, Себастьянушка, работу-то осложняете. Вздохнул. Подцепил двумя пальчиками полоску свиного уха — копченое, да красным перцем намазанное щедро, оно было остро.
Аккурат к пиву.
Ухо тайник прикусил и задумчиво так произнес:
— Пригрозить вам?
— А есть чем?
— Был бы человек… вот, скажем, ваш братец…
— А что с моим братцем?
— Так волкодлак же!
— У всех свои недостатки, — Себастьян полупустую кружку отставил. — Вы тайник, он волкодлак, а кто-то и вовсе людей режет…
…не случайна нынешняя встреча. Хотели в Канцелярию зазвать, то и раньше б объявились. А оне ждали, ждали… дождались…
— Вот, к слову, еще одно ваше слабое место… вам скучно. Не про вас нынешняя работа…
— Не справляюсь?
— Отчего ж, справляетесь… даже чересчур… контрабандистов вон припугнули…
— Разве плохо?
— А разве хорошо? Нет, я не спорю, у вас свои задачи, а у нас свои… но вот подумайте сами. Контрабандисты — они, что тараканы, одним тапком не вывести. Вы их со старых, насиженных путей погнали, так они новые отыщут. Одних посадите? Другие придут. Только первые-то опытные, знают, чего и как везти можно…
…опять же, половина большая, надо думать, на Канцелярию работает, разведка, чтоб ее…
— …а молодые-то жадные, потащут все, что ни попадя…
— То есть, отпустить?
— Нет, раз уж взяли, то взяли. Кого отпустить, мы судьям скажем… — Лев Севастьяныч ухо прожевал и проглотил. Сморщился. — Островато… я вообще-то не любитель такой от кухни, но показалось, что вам это место по душе придется.
— Пришлось, — согласился Себастьян.
Место хорошее, а вот компания — так себе…
— Не переживайте, мы с вами так, посидим немного… в преддверии официальной беседы.
— Будет еще и официальная?
— Само собой… дело-то серьезное. Что вы о Хольме знаете?
Интересный вопрос. И вроде простой… и в то же время…
— Что и все… соседи наши…
— Соседи, да… соседи — это хорошо. А хорошие соседи — еще лучше… и пусть в прошлые времена случались меж нами некоторые… недопонимания.
Это он так про войну?
Или про иное что?
— …однако сейчас многое изменилось.
— Что, например?
— Например… например, в небольшом городке открыт для посещений некий храм… и жрица при нем имеется, и алтарь… и хоть в газетах о том не писали, но… пока не писали… а еще принято новое соглашение о торговле. Взаимовыгодное, прошу заметить…
Да, про соглашение Себастьян читал.
И про визит Хольмского посольства в новом его составе, и про ответный визит самого королевича, который, сомнительно, чтобы высокой чести был рад, но избежать не сумел.
— И у нас имеется четкий приказ. Всячески способствовать наметившемуся потеплению.
— Способствуйте, — разрешил Себастьян, и положивши хвост на колени — собеседник поспешно отвел глаза — вытащил гребешок. А что, целый день на ногах, ни присесть, ни вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы хвост в порядок привести. Вон, кисточка спуталась, слиплись мягкие пуховые волосы, потеряли всякий вид. — Я тут при чем?
Хвост дернулся.
От не любил он чесаным быть, а придется.
— Так получилось, что очень даже при чем… не так давно в Хольме казнили некоего Кричковца. Вы о нем не слышали? Нет? Все же больше внутреннее дело Хольма. Серийный убийца, на счету которого десятки жертв…
Лев Севастьяныч сцепил руки.
— Ловили его долго… поймали… судили… в кои-то веки открытый процесс, а это многое значит… открытые процессы для Хольма явление новое… но интересно не это, а скорее способ, которым Кричковец являл жертву народу. Он не прятал тела, как большинство душегубов. Нет. Напротив. Он из каждого устраивал, как бы это выразиться, перфоманс… вот, скажем, одну из жертв положил на кровать. Белое покрывало… и женщина с содранной кожей. Другую завернул в простыню… в шелковую… этакая куколка бабочки получилась. Когда развернули, оказалось, что кожу он снял… с живой, как утверждают их эксперты.
— Наша жертва была при коже.
— Да, да, я читал заключение. И в целом она не мучилась… Кричковец со своими жертвами любил поиграть… но обратите внимание на обстоятельства, при которых ее обнаружили… несколько необычно, верно?
— Необычно.
Но необычность — еще не повод. Вон, Познаньский душегуб своих жертв душил, так что, ныне каждую удушенную особу ему приписывать?
— Вижу ваш скепсис… есть еще кое-что. Своих жертв Кричковец именовал бабочками. И всегда оставлял при теле бабочку. Иногда рисовал. Иногда бумажную клал.
Бабочки были.
Клятая уйма бабочек в квартире невинно убиенного живописца.
Или все-таки винно?
Себастьян пока не разобрался.
— Подражатель? — он почти расчесал кисточку.
— Возможно, но… почему здесь? Все же у нас про Кричковца не писали. Точней было что-то, да мельком…
…ага, из разряда «хорошо, что у нас таких нет».
— …вы ведь не отыскали тело Кругликова?
Экий резкий переход.
— Нет, — вынужден был признать Себастьян, и хвост раздраженно щелкнул.
— А вы… простите, вы не могли бы его убрать?
— Под стол?
Хвост под стол убирать Себастьян не будет. Мало ли… в прежние времена случалось по глупости, все виделось, будто бы хвост этот разнесчастный людей в смущение вводит. И неудобно от того становилось. Но неудобство длилось до того момента, пока Себастьяну на оный хвост не наступили.
— Вообще.
— Вообще не могу.
— Жаль, — без тени сожаления в голосе произнес Лев Севастьяныч. — Это может создать некоторые сложности в общении… видите ли, как сообщают мои источники, тело Кругликова обнаружилось в Хольме.
— Где?! — от к этакой новости Себастьян готов не был.
— В Хольме, — повторил тайник. — В городке Гельмгард… до него три версты, если по прямой.
По прямой — это, стало быть, через границу? И кому понадобилось тащить через эту, охраняемую, к слову, границу, труп Кругликова? Одно дело контрабанда, от нее, если свезет, хоть выгода будет. А от трупа безголового какая выгода?
— Это ж бред какой-то, — сказал Себастьян и ущипнул себя за руку.
Мало ли, вдруг он приснул, или там, в мертвецкой, или еще раньше… может, зелье неизвестное, которым его попотчевали, дало странный эффект?
— Да, нам это тоже показалось несколько… необычным… мы сочли возможным передать информацию о вашей находке коллегам.
Значит, уже коллегам, а не зловещим теням, которые веют над королевством Познаньским? Кажется, так еще недавно было принято писать?
— …и они предложили провести интересный эксперимент.
Хвост зачесался.
Эксперимент, стало быть? Ох, чуял Себастьян тем самым местом, из которого хвост вырастал, что ему в этом эксперименте немалая роль отведена, и что роль эта крепко не по нраву придется.
— Совместное расследование! — отчего-то с придыханием произнес Лев Севастьяныч.
Не было печали…