Глава 16

Как чудо сотворить в лесу без чудес? Никак не возможно.

И потому мы бежали через лес, на опушку; бежали, будто от этого зависела жизнь всего Королевства.

Впрочем, так оно и было.

Обескровленный маг, сознание потерявший, был водружен на носилки, что сделали двуликие из веток да ветхих одеял; я и успела только найти в ближайших кустах медуницу, что кровь останавливала будто заговоренная, да смолу — живицу кедровую, которою я по пальцам растерла да на края ран нанесла. Лес пусть и блуждающий, магию потерявший, но травы и цветы в нем росли сплошь знакомые. И, не найдя более ничего чистого, на лоскутки разорвала свою все еще белую сорочку, которую сдернула с себя, никого не стесняясь, раздевшись до полного обнажения.

Все то время, что витязи дела заканчивали, я стрелу тянула, раны перевязывала, травами обкладывала, прикрывала, мазала и говорила, говорила, пусть маг и не слышал меня вовсе. Про все подряд говорила: про детство свое рассказывала, про то, как люблю его, про злость на предательство; про то, что происходило вокруг — как разбойничье логово жгли и ворошили, а оставшихся в живых разбойников уводили, чтобы отдать под суд людей добрых. И те, думаю, будут настолько добры, что просто их повесят.

— Вот открыл бы ты очи свои, Дамир, и меня рассмотрел бы полностью, — уж и до глупостей добралась, поливая солеными слезами тряпки, кровью моментально пропитавшиеся — А то другие рассмотрели, а ты — нет. Вот приходи в себя и рычи на меня за это. И за то, что ослушалась тебя. За все рычи, только молчать не надо.

Но гадкий маг молчал и глаз не открывал.

Лишь стонал иногда в беспамятстве, пока несли мы его через лес, изо всех сил несли.

Никогда я так не бегала, как в этот раз. Не разбирая дороги — двуликие вели чутьем своим звериным, от магии не зависящим — не глядя под ноги, не обращая внимания на ветви, что до синяков и глубоких царапин хлестали меня по лицу. Позабыв про стертые ноги, усталость, боль и жажду.

И гнала от себя ощущение, что поздно все. Не успеем. Спасти не успеем, поговорить не успеем — сгинет все, и маг сгинет, и его чувства.

И сердце мое вместе с ним.

Наконец, выскочили мы на опушку леса, оттащили Дамира подальше и тут же на колени я перед ним рухнула, глаза закрыла и все, что у меня оставалось, все что было в душе, в крови, перед ним раскрыла, в него влила. В структуры телесные рухнула, и ведение мое, что рыбка золотая в сетях, забилось, заколотилось от боли, от темноты и страданий любимого. Но стиснув зубы, я пила эту боль и ниточку за ниточкой, капельку за капелькой, волокнами и частичками восстанавливала телесные повреждения, что практически унесли жизнь мужчины. Наполняла его легкие воздухом, заставляла сердце биться, кровушку животворящую нести по обновленным сосудам; плоть и кожу срастаться заставляла. И молила, молила все силы существующие, все судьбы верующие, чтобы живым он остался. Для меня ли, не для меня — не важно.

Лишь бы жил и продолжал держать мое небо.

И когда почувствовала, что задышал он сам, что не осталось смертельных ран, что силы его огнем по венам потекли, разгорячая конечности, так не сдерживаясь более от усталости и радости, разрыдалась и к груди его прильнула, к устам своими прикоснулась, радуясь происходящему, как ничему прежде.

Но как только на поцелуй мой отвечать стал, потянулся ко мне всем телом, руками, уже крепкими, обнял, я тут же отстранилась и сердито молвила:

— Нет уж, сначала объяснений желаю. Никаких тебе больше поцелуев и спасений, пока не расскажешь мне, наконец, что за невеста у тебя.

Маг откинулся и вздохнул, улыбаясь:

— А когда же за спасение тогда благодарить? За то, что ты такая невероятная? Да разве на смертном одре говорят о чем то ином, кроме как о жизни?

— Ты уже на смертном одре. Хватит слов блудливых. Есть невеста или нет?

Вздохнул маг и виновато, но серьезно на меня посмотрел:

— Нет. Но была. Хотя и не было её…

— Ох, да что ж ты голову мне дуришь! Объяснись по-нормальному, а то оставлю тебя здесь валяться, как бревно срубленное, а сама с двуликими уйду!

— С какими двуликими? — маг огляделся и подмигнул. И я вслед за ним огляделась. И вправду, витязи, из соображений секретности, по граням ушли, спрятались; нам лишь лошадок наших вернули, да припасы.

Я рукой устало махнула и вставать начала. Но Дамир меня придержал:

— Не сердись, Руслана. Прости, что задолжал объяснения то. Я так разозлился сначала, тогда, когда ты исчезла, когда не дала мне ни возможности объясниться, ни записки не оставила, напугала меня, что даже подумать не мог, как рассказать. А потом… Еще раз обозлился, что, оказывается, ничего про себя не поведала. Правды не сказала. И даже вины за собой по этому поводу не чувствовала…

— Чувствовала, — буркнула я и отвернулась — Но не могла по-другому. И нельзя по-другому было — в таких вещах чутье важно, догадки самостоятельные, дабы мир держать в равновесии. Но я потом перед тобой виниться буду. Второй по очереди.

Маг кивнул и продолжил:

— Много раз хотел сказать — но прерывали нас. Да и ты не горела желанием выслушать меня. А я… не привык оправдываться…

— Даже когда надобно?

— Даже когда надобно…Но пусть сейчас наступило самое время. В общем, когда я был еще маленьким, у любимых друзей моих родителей дочка родилась. И, как часто это бывает в Пресветлом Королевстве, желая породниться не только по душе, но еще и по крови, по закону, договорились они, что когда дети подрастут, то поженятся.

— И договор подписали?

— На словах лишь — верили друг другу безоговорочно. И нам, детям, когда мы подросли, об этом сообщили. Нет, не заставляли нас, но подталкивали друг к другу. И так уж получилось, что Орина влюбилась в меня, как могут влюбляться в портрет, художником нарисованный. Никогда не были мы близки особо, но ей то, что и мне, все хорошее рассказывали, да и на балах и встречах прочих поближе подпускали, чтобы привыкали мы друг к другу. Вот и повелось, что считала она меня своим единственным суженым, хоть прочим, к нашим семьям отношения не имеющим, мы так и не представлялись. А я…

Маг замолчал и вздохнул:

— А ты?

— А мне все равно было, понимаешь? Не трогала она моего сердца, да и никто не трогал. Вот и думал я, что никто моему сердцу и не понадобится… и потому протестов особо не высказывал. Ведь все-равно жениться надобно было, род продолжать, так почему же не на подходящей с точки зрения окружающих девице?

Я изумилась:

— А любовь как же?

— А любови, я полагал, не существует, — прошептал маг и вдруг притянул меня к себе, на грудь положил, поморщившись при этом — болели раны то — и в глаза мне пристально посмотрел. Да так посмотрел, что растеклась я по груди по этой, что весенний лед, — А потом, однажды, придя в Прокуратуру по зову дара и долга, спас одну зеленоглазую ведьмочку и понял, насколько я ошибался….

— Я не ведьмочка! — возмутилась.

— Ведающая, Ловец, Госпожа Посол. Как хочешь, могу называть тебя, но чаще все-равно будет «любушка», — и все ярче огонь разгорался в его глазах — Моя вина лишь в том, что потерял я голову и память от одного твоего вида, от разговора, от храбрости и от поцелуев. И не помчался сразу договоренности разрывать, о которых, конечно, уже многие знали. Но знать то знали, да я никогда официального предложения не делал, никогда её не обнадеживал, в любви не признавался и поцелуев не дарил. Орина, конечно, расстроилась и рассердилась, когда я, после твоего исчезновения, с ней поговорил, и с родителями нашими… Пусть не знал я тогда, найду тебя или нет, но быть с ней, после того, как сердце познало что-то настоящее, не смог бы. Она до сих пор меня обвиняет в предательстве и родители её со мной не разговаривают, вот только…

Голос Дамира окончательно стих, но я желала до конца все услышать и чуть подтолкнула его в плечо и он продолжил:

— Неважным оказалось то, что мнилось значительным. Всё вот это — он обвел рукой лес, одеяло, нас, замызганных, как самые последние нищие, обнимающихся, как самые страстные влюбленные, — важно. А то… лишь надуманный призрак истинных вещей.

И тогда, больше не медля и не сомневаясь, я снова к нему прильнула.

Грязные, уставшие, пустые пока от пролитой до самого конца магии, мы двигались на лошадях по дороге, радуясь тому искреннему взаимопониманию, что достигли. Я даже позволила себе мечты девичьи; впрочем, молодой девицей я и являлась.

Дамир Всеславович насвистывал какие-то веселые мотивы и время от времени смотрел на меня так, что я заливалась краской от самой шеи.

Ох, ни опыта ведь у меня, ни знаний, как вести себя в таких ситуациях. Ни ведение, ни заковыристые сложности обоих Дворов и обоих полов, что нередко мне приходилось рассматривать да раздумывать, не могли помочь, когда дело касалось чувств собственных. Оставалось лишь слушать сердце, да смущенно улыбаться.

В какой-то момент маг замер, внимательно, чуть прищурившись, огляделся и осторожно произнес:

— А ведь я знаю, где мы, по итогу, оказались.

Я возмутилась даже:

— А раньше не знал?!

Дамир рассмеялся, весело и легко, будто и взаправду пошутила:

— Прости. Не хотел тебе признаваться в беспомощности и требовать у двуликих ответа. Ты ведь на меня как на героя смотрела…

— Да кто дал бы тебе что-то требовать, — пробормотала я, полностью игнорируя второе высказывание. А то загордится ведь, и на землю не опустишь потом — Ну и где мы? Сильно ли отдалились от цели нашей?

— Напротив, приблизились. Правда, с другой стороны. Тут вот сложность какая — вокруг места не то чтобы глухие, но довольно дикие, без деревень да дворов постоялых. Зато если свернуть вон за те холмы, да проехать немного…

— То что? — поторопила я его.

— Будет мой дом, — кажется, теперь Пресветлый Маг смутился — Поместье родителей, где я детство провел. И, ежели не изменилось ничего за последние дни, отец и мать сейчас там, а не в столице Пресветлой.

Я губу закусила. С одной стороны, хотелось отдохнуть хоть одну ночь в месте достойном, тихом. Восстановиться — а то куда с такими силами идти, не к Проклятому точно. С другой, готовности знакомиться с родителями Дамира у меня не было. А с третьей…

Ох, я и не думала, что бывает третья сторона.

Но именно эта сторона нашептывала мне сейчас, что серьезность то намерений именно так и проверяется.

При том, что в своих намерениях я как раз и не была уверена. Не потому, что любовь не чуяла — напротив, вся этой любовью переполнилась. Но дело важное и для мага опасное все еще ждало впереди. И кто выживет после этого — мне неведомо. Потому как мои видения, что озаряли меня периодически; мои кошмары, что мучили меня постоянно, они ведь не сбылись всё еще. И жуткое это ранение, от разбойников нанесенное, чуть жизнь Дамира не унесшее, и вовсе мною не было предсказано.

Я губы досадливо поджала — ну что за напасть то для любой девицы чувства эти! Ни рассудительности, ни здравых мыслей не оставляли — в голове лишь снегами вьюжили обрывки какие-то, что решений принять совсем не помогали.

Я посмотрела искоса на мага, терпеливо ожидавшего от меня ответа, и вдруг сказала:

— Поехали в твой отчий дом.

И для надежности сказанного кобылку пришпорила.

Только сперва обещание с него взяла, чтобы ни о положении моем, ни о семье ни слова не говорил. Не потому, что боялась чего-то предательского с их стороны. Но потому, что веды подсказывали — должны они были меня принять такую, как увидят. Ни темную, ни светлую; ни богатую, ни бедную.

Поместье и вправду находилось в местах глухих, необжитых. Ну как, необжитых — дома то крестьянские то тут, то там попадались. Поля были ухожены, да урожаи колосились, приятные глазу. Но поселений не было. Поля да травы. В какое то мгновенье мне малодушно захотелось в этой траве полевой спрятаться, там отдохнуть; да поесть какие попадутся ягоды и коренья. Но я в себе это пересилила.

— Руслана, ежели вдруг что не по нраву будет тебе, не терпи, — вдруг огорошил меня маг самой возможностью будущих расстройств — И мать, и отец мною недовольны. И тобою, возможно, недовольны будут. Но я тебя в обиду не дам, так и знай! И пусть почитаю их немерено, но близости не ищу; да и они давно уже в дела мои не вникают. И твои чаяния и радости для меня важнее.

От слов таких аж дух захватило.

Наконец, мы добрались до богатого дома, окруженного многочисленными постройками да кованой оградой. Были здесь и конюшни, и оранжереи, и теплицы разные. И кузницы, мастерские, ткацкие. Много чего было, так и не уловишь. Я впервые подумала, что непросто вести такое хозяйство. Замок моего деда был посреди многолюдных путей да земель; ничем не прикрывался и никого не привечал — дед жил там отшельником и всем огромным домом заведовал один лишь управляющий.

А тут, получается, целый городок.

Я вздохнула, когда мы спешились, и постаралась хоть камзол одернуть. Не так мне бы хотелось предстать перед родными Дамира, но что поделаешь.

Оглядела нас, похожих на пугала, и хихкнула. С такими точно поделать ничего невозможно.

— Ох, как блистала Орина на балу на этом… И ухажеров тьма-тьмущая за ней бегает, а она всё мило улыбается, никого не подпускает близко — верна мечте своей, с детства взлелеяной…

Сладкоречивый голос Катерины Демидовны, что патока, затекал мне в уши и вызывал сильнейшую головную боль. А женщина продолжала говорить, на меня поглядывая с усмешкою ехидной. Уж и знала я, что мне не слишком рады будут, родители Дамира то, но такой неприязни и предположить не могла. И все при том, что представлена была как сотрудница; и мужчина держался со мной степенно, как с человеком посторонним, как я и просила.

Что бы было, если бы догадались они о нашей близости?

Я вздохнула. А была ли близость то? Пусть любовь, пусть осознание, что нужны друг другу, как никто. Но ведь и сами то не понимали, как дальше поступить. И кроме невнятного объяснения о моем появлении и предъявить то нечего было. Потому и язвила Катерина Демидовна, да отмалчивался Всеслав Ратимирович. Люди уважаемые, степенные, гордые в своей красоте, благородстве и довольстве. Вон и дом у них зажиточный, ухоженный и добрый; и сына своего любят, пусть и любовью чуть отстраненной, обязательной, но любят же.

Ну а я кто ему?

Невестой же не назовешь. Да и в их головах невеста другая совсем, пусть и заявил он обратное весьма определенно.

Маг, сидевший рядом, в очередной раз вздохнул, видимо, уже жалея о том, что навестили мы родных то и молвил напряженно:

— Мама, я бы попросил не распространяться…

— Ох ну конечно, куда же мы о личном при людях посторонних то! — воскликнула женщина, будто прозревая и окатила меня еще одной волной прицельного холода.

Дамир зубами заскрипел, а я глаза потупила. Пусть хотелось мне высказать всё, что я думаю о таком гостеприимстве, вот только с детства меня воспитывали, что с другими людьми, особенно старшими, особенно хозяевами, не пререкаются. Да и перед родными мага я робела немного, как любая девица. И одобрения мне хотелось, конечно, безусловного.

Но здесь, похоже, без условностей не обойтись.

Я хмыкнула, себя оглядела — в одежде старой, переданной мне хозяйкой взамен моей испорченной, с простой косой, выглядела я совсем неказисто. Интересно, сменилось бы отношение их, приедь я в карете посольской или даже просто от Правителя Светлого? В роскошном платье да с громким именем? Да с уверенностью в будущем?

Вспышку гнева на очередное высказывание матери я от Дамира больше почуяла, чем увидела. Да и высказывание то, задумавшись, не разобрала. А маг уже привстал, очи, яростно сверкающие, на близких направил. Негоже это — какими бы родители ни были, воевать с ними негоже. Я повторно вздохнула, притворно зевнула и сказала чуть более сонным, чем надобно, голосом:

— Устала сильно. Простите, но я бы хотела удалиться в свою комнату…

— Я провожу. — Голосом резким, злым маг остановил меня и даже не услышал возражений тех, кто за столом сидел.

Мы молча поднялись на третий этаж, в отведенные мне покои, и так же молча Дамир Всеславович ко мне зашел и, снова гневно на меня зыркнув, заговорил:

— Что за игру ты затеяла, Руслана? Зачем терпела подобное обращение и меня терпеть заставила?

— Во-первых, затем чтобы вывести тебя из себя, — я подмигнула. Настроение сразу улучшилось. — А, во-вторых… Дамир, не следует сейчас распространяться обо мне. Мы же молчанием связаны, пусть так и будет. Ну а родители… У меня никаких вот нет, но если брать тех, кого семьей считаю… Не думаю, что дед или Правитель Темный хорошо к тебе отнесутся. Вот тогда и будем квиты.

А сама подумала, что неизвестно еще, доберемся ли мы до представления то моим родственникам.

Маг опешил:

— Это почему еще я им не по нраву буду?

— Ну так ты же никогда не станешь достоин кровинушки то, — я хихикнула, представив реакцию деда.

Маг вздохнул тяжко, покачал головой на мою веселость, а потом сказал уже гораздо терпимее:

— От тебя не отступлюсь, так и знай. И от твоих отобьюсь, и от своих. Потому что вот здесь ты уже, Русенька, — показал он на область сердца. — Внутри поселилась и не выжечь тебя, не вытравить ничем. И потому, — он вдруг встал на одно колено — Я бы хотел сказать…

Но я, прерывая, рядом с ним встала и уста пальчиками запечатала. Не могла ему позволить говорить ничего, хотя внутри все запело от понимания, что происходит. Ведь ответ бы он потребовал, но дурные предчувствия, мною владевшие, не давали мне возможности ответ сейчас давать:

— Вот когда все закончится, ты все скажешь, что хотел.

Маг нахмурился, но кивнул и пальчики мои поцеловал.

А потом к себе прижал, не позволяя большего, будто беспокоясь за сохранность мою и за несдержанность свою — руки то мужские подрагивали и горячи были, что печь в деревенском доме. Мы постояли так немного, и тут уж я, совершенно непритворно, зевнула.

— Ох, Руся, замоталась совсем! И как на ногах держишься то? Ложись скорее спать — раз уж дана нам возможность отдохнуть, надо ею пользоваться.

И захлопотал, что наседка, надо мной.

Ничуть его не стесняясь, я до нижнего платья разделась, в кровать юркнула и со вздохом облегчения глаза закрыла. Длинный день получился — еще на рассвете мы в клетке болтались разбойничьей, а теперь совсем от этого далеки оказались.

Поцеловал меня в лоб маг нежно и я тут же в сон провалилась.

А на рассвете тихонько собрала свои вещи и выскользнула из дома.