Глава 9

Наняв на рассвете на постоялом дворе лошадей, дальше уже мы не задерживались.

Поскакали в сторону моря, по основному тракту, как я указала. По граням я не разрешила — пусть это и было быстрее, но силы бы Милана с Кариной потеряли, а они могут понадобиться.

И портал открыть возможности никакой не было — кропотливая то работа, длительная, такие перемещения в пространстве творить. Две точные точки нужны для него, да знаки особые — куда захочется не удасться попасть, даже самым сильным, даже правителям. А на заклинания да схемы всяческие, да на артефакты — чтобы куда надо привели — и не было времени. Совсем.

Злодеюка то к самому главному приступить планировал.

Скакала и морщилась сама — наездник из меня был аховый; никогда этим не интересовалась толком. Мне на метле проще было, но метла то подконтрольный транспорт, абы кому не выдавалась, а ежели мы в прокуратуре начали бы объяснять, что собрались в дальнюю путь — дорогу, то там бы и остались.

Кто отпустил бы?

И так непросто было выбираться незамеченными. Это хорошо, что Дамир спал — а то он как ни обернешься, все рядом со мной оказывался последнее время.

Неужто, судьба такая?

Я вздохнула лишь. Судьба али нет — потом разбираться буду. Не по времени сейчас, да не по настроению. Силы я до конца не восстановила, пусть и выпила все возможные порошки да алхимические растворы, и поспала чуть — но за последние двое суток столько всего произошло, что как в сухую землю все утекало, не задерживалось.

А ежели не вернусь…

Головой мотнула.

Ох, ошиблись мы с Верховной, ой ошиблись! Не так то прост Проклятущий оказался; не просто так ему всякие пакости планировались. Может и стоило с самого начала у правителей какую помощь попросить… Вот только не уверены мы были ни в чем. А самое главное — ну не было ни у кого, кроме меня, возможностей справиться. Не потому, что сильная самая или умная, а потому, что единственная Проклятому противоположность.

И уж если он решил свой дар использовать, чтобы Врата открыть да Светлый мир уничтожить, встав во главе Хаоса, так только я и смогу, что воспрепятствовать.

А то не будет у нас Королевства Светлого.

Границу то Темной империи мы закрыть успеем, знаем как, но ненадолго это. Падет вслед за светлыми и Темный мир. Потому как не могут они друг без друга. Пусть и думают обыватели — да и не только обыватели — что враждуем и не любим друг друга; пусть и полагают, что с осторожностью друг к другу надо, дабы не полыхнуло, но все, кто равновесие держит, знают — так и задумано. Да не ради веселья, а чтобы было на кого ругаться, да пар спускать. Чтобы особенности и таланты углублять, без распыления — никакая сила суеты не любит. Чтобы было о чем сплетничать, да дивиться. Развитие то для мира целого — в противоположностях этих. А так то и пары у нас есть смешанные, у кого любовь все предрассудки убрала; и отношения торговые, обмены знаниями, да помощью — те же ведающие в Темной столице ох как работали. Но они в силу ведения и так больше всех понимали, хоть и молчали об этом.

И Верховная обо всем знала; с дедом моим, Главным темным алхимиком, на ножах с виду была, а сама на чай приходила, как устанет. Придет, опустится в кресло и давай разговоры вести — всю ночь могут проболтать.

И правители Светлый и Темный знали, еще в молодости тайно клятвами обменявшиеся, породнившиеся, как и было заведено испокон веков.

А уж про меня и говорить нечего, так уж вышло. Светлая ведающая, рожденная в самой сильной темной семье. С детства я то с одними жила, то у других училась; и правды мы никому не открывали, чтобы не волновались лишний раз окружающие. Да недоброе, лишнее не замысливали — а то мало ли, кому мои таланты понадобиться могли. Ведь не просто ведающая я была.

И Дамиру Всеславовичу я рассказать так всё не могла — сам он должен понять, что белое существует только потому, что черное рядом. И наоборот. Потому как тому, кто сам не понимает, никто и никогда не расскажет, как есть. А ежели не поймет…

Я вздохнула.

Так пусть будет счастлив с какой светлой, да благородной. Я в сторону отойду.

За размышлениями и не заметила, как огромный путь преодолели. Далее развилка была, да каменюка исполинская стояла с надписями и указателями.

Я спешилась, размялась чуть, воды попила и глаза прикрыла, сосредотачиваясь.

Спутницы мои ни во что не лезли — знали, что сейчас мне тишина нужна.

Хоть и больно было, страшно и гадко, но стала воспроизводить я картину в голове, что уже не раз видела.

…Обрыв морской, каверзный.

Тропа ведет на самый верх, по пологому склону, травой присыпанному. Справа, далеко, за утесами часть деревни виднеется. Слева — скалы такие-же. И бескрайнее море впереди.

На самом то верху, будто огромным топором обрубленном, стоит алтарь. То для меня алтарь — человек прошел и не заметил бы каменную, почти стертую веками, плиту.

К алтарю руки окровавленные тянутся…

Прервала образы и вздохнула судорожно. На направления внимательно посмотрела, прислушалась и головой вправо мотнула:

• Туда поехали.

• Далеко, как думаешь? Может гранями все-таки?

• Далеко пока, — вздохнула — Да и гранями я ничего не чувствую, обычным путем пойдем, как по следу.

• Успеем?

• Должны успеть. Этот тоже сам добирался.

И снова поскакали мы, ни себя, ни лошадей не щадя почти.

Лес густой, но не дремучий вовсе, тишиной нас встретил. Затаились звери да птицы, а может и сбежали — звериное то чутье получше человеческого будет. Солнце пробивалось сквозь сплетенные кроны; было тепло, даже жарко, а воздух напоен чудными ароматами. Картинка была настолько благостной, что и не верилось, что где-то в этом мире зло царит и здравствует.

Но красота и спокойствие всегда рядом с гнилью и ненавистью.

Мы быстро шли, плутая меж деревьев. Подлесок негустой был, трава мягкая, потому движение не слишком замедлявшая, даже когда лес ощутимо вверх пошел.

Деревья становились все реже.

Я сделала знак и прислушалась. Потом и вовсе перешла на особое зрение и структуру начала рассматривать.

Все верно. Правильный путь мы выбрали.

Чуть левее возьмем сейчас и куда надо выйдем.

Вот теперь и грани можно, а то заметными на склоне будем. До той вот кромки дойдем, где два дерева стоит в нескольких верстах, видите? Там останавливаемся; ежели на месте злодей, надо посмотреть будет, что делает. А нет его — так мы за пологом укроемся, подождем — амулет я с собой взяла.

Чуть выдохнув, девчонки за грань скользнули и меня с собой утащили.

Ощущения всегда от этого у меня были странные. «Ходившие», которых крайне мало было в нашем мире, гораздо проще это воспринимали — как смазанный переход в иное пространство, где все делалось серым, блеклым и мягким; тем не менее, окружающий мир виделся ими хорошо, будто за стеклом он находился. А вот мы, кто снаружи оставались, мало того что ни граней, ни находящихся там не видели, так еще и время-расстояние по другому воспринимали. Медленно и степенно, в отличие от ходивших. И проникнуть мы туда мало того что не могли, но и оказавшись по приглашению или будучи заставленными, выбраться самостоятельно также не умели.

Грани и для укрытия использовались, и для быстрого перемещения, и что уж там — для преступлений, бывало. Среди ходивших разные люди были — и плохие, и хорошие, как и среди любых других одаренных. И пусть грани их выматывали, но любили они это дело, ибо пользование собственными природными особенностями всегда приносит наслаждение.

Для меня всё растерялось в белесом тумане, чуть колющем острыми иглами. Полная потеря ориентации и чувства тела, невосприятие каких-либо структур принималось телом крайне болезненно, почти до обморока. Ох как я не любила это все, но что ж поделаешь! Приходилось терпеть и крепко держаться за Миланку с Кариной, руки которых были единственным источником тепла и надежности.

Я знала, что в реальности не больше нескольких секунд прошло. Прошло и кануло; а мы уже выскальзывали в насущное, возле указанных деревьев.

Чуть отдышалась, оглянулась и сжала зубы, чтобы не выругаться.

Злодей на месте был. Стоял он над обрывом, на алтаре, где надобно, и руки простирал вперед, к морю; а там уже, вдалеке и волна собиралась, и гром гремел.

Теперь и я знала, где расщелина прячется, что дверью запертой между двумя планами бытия стояла: упорядоченным, рассудочным живым миром, где все имело причину и следствие, а жизнь сменялась смертью. И Хаосом, миром снов и мыслей, небытия.

Сам по себе тот мир не хорош был и не плох. Но как структура непредсказуемая, сильнее нашего. А потому, прорвавшись, на своем пути все бы смел.

Эх, убить бы этого, пусть это и непросто, до начала призыва то, что явит разлом и даст возможность ключи подобрать. А теперь убивать бессмысленно, да и невозможно, практически, — сила зова его защищает, требуя выполнить задуманное. И единственное, что должна я была сделать, так это на Врата воздействовать. Не дать им открыться или же закрыть вовремя.

Уже не таясь, я из-за деревьев вышла и в его сторону пошла. Девчонки за мной — помощи от них в этом деле мало было, но от сторонних препятствий и опасностей, если возникнут, они защитят. Поднялся сильный ветер и с воды задул в нашу сторону; ураган почти, что сорвал с меня плащ, да растрепал волосы. Я шла, пригнувшись, пока не достигла вершины. Тут злыдень и заметил меня. От моря отвернулся и посмотрел очами горящими:

Ну здравствуй, здравствуй, Ловец Снов. А ведь и не признал тебя сразу, в лесу том. А ты вон какая, настойчивая оказалась. И тебя приветствую Проклятый Рока. Да какая уж уродилась, тебе ли не знать. Что есть, то есть. Уж если меня наградили упорством и движением к цели, то от тебя такого же ожидать можно. Да только что ты сделаешь? Врата поднимаются, и не удержать тебе их. Удержу или нет — то мне неведомо. Но вот что все силы приложу, так это точно.

Поглядела на море и глаза мои от ужаса расширились.

Не врал проклятый, Врата и в самом деле поднимались. Из туч и волн созданные, молниями и громом украшенные; от края до края тянулись, от дна до самого неба. А мужчина уже и руки опустил, ибо сделал, все что надобно, и на меня не глядя, вперед пошел, все ближе на край. И засветились у него ключи, так и желая слиться с самой стихией. А он одной рукой ключи в море швырнул, а другой в меня амулет кинул, что парализовал полностью — застыла я, да девчонки; льдом хрустальным, одни глаза подвижными и остались. Гад же какой!

Да только не надобно мне шевелиться, чтобы свою задачу выполнить.

В мире редко Проклятый Рока появляется; а ежели и появляется, то, чаще всего спит, не ведает о силе и мощи своей. Потому как зло в себе и в других воспитать непросто совсем, особенно когда мир в равновесии и благоденствии. А этот не только смог, но и замыслил то, на что до этого никто и не покушался. Не войны, не власти ему захотелось, а полный переворот устроить, что принесет жесточайшие пытки и смертоубийства повсюду. Злодеяние настолько страшное, что даже думал когда он о них, предвкушал, то сердце мое болью заходилось и ненавистью его захлебывалось. И с каждым разом то все хуже и хуже было, с тех пор, как я его впервые во сне почувствовала.

В том смысл моего дара заключался. Ловила я сны, да отголоски мыслей и планов, черными, вибрирующими нитями пронизывающие мироздание. И чем злее, ужаснее то было, тем сильнее я их чувствовала; как на живую ножом резали они мне вены; сильной болью ударяли в голову; разрывали на мелкие кусочки сердце. Ибо чаще всего в этих мыслях именно я в тех жертв превращалась, о ком злодеи думали.

Проклятый дар. Так можно было бы его назвать, но не посмела бы. Не будь Ловцов, что рождались очень редко среди ведающих, то и преграды самым жутким злодеяниям не нашлось бы.

Вздохнула я, глаза закрыла и структуры все представила, разведала. Врата те увидела зрением мысленным, да жуткие плети-руки, что от Проклятого Рока тянулись.

Врата открывались уже под воздействием ключей утонувших. Все шире щель делалась, все глубже, все ярче клубы внутри нее сверкали, да всполохи вырывались. Так и чудилось мне, что лезут оттуда твари жуткие, но чудилось — пока разлом полностью не проявится, никто ни в этот мир, ни в другой не проникнет.

И тогда я сосредоточилась, огнем животворящим себя укрыла и иглу создала тонкую, да крепкую, что пришить сумеет даже разорванный край мира.

Ведь что такое структура? Нити переплетенные; струны жизненные, пульсирующие. Всё из нитей состоит — и мысли, и чувства, и поступки любые. Предметы да растения, люди да явления природные. Ведающие нитями этими ведают: за одну потянут, распутают — и клубок распрямится; узелок подвяжут где надобно; разрыв зашьют. Чем сильнее ведающая, тем лучше она структуру видит, шире. А Ловцы так и вовсе всеобъемлюще, при желании; да умеют они гнилые нити-мысли выхватывать, да оборванные заново ловить-прясть.

Вот потому только мне и скреплять эту пропасть, что на глазах ширилась. Даже не знала до этого, что можно так — но делать надобно.

И пусть руками и губами я не двигала — неважно. Запела я мысленно и мысленно же к вратам потянулась. Схватила я обрывочек плотной нити врат и растянула его немерено. В иголку свою продела, да споро работать начала — края стягивать, стежки накладывать. Ох как сопротивлялись тучи лютые; как сверкали молнии опасные! Да только мне они ничего не сделают, как и Проклятый — не хуже его я могла защищаться.

Вот почти уже до конца разрыва я дошла, еще немного оставалось, как поняла — не справляюсь.

Велика расщелина, да напориста; силы там давят безмерные. Трещат ниточки под воздействием; и пусть крепкие они, но крепость эта не бесконечна. И зашить до конца я зашью, да только не хватит ведовства моего, чтобы нитки напитать энергией, не дать им распасться.

Ведовства не хватит, а вот жизненных сил — вполне.

Вздохнула я, да что делать то? История эта так и начиналась, с понимания, что рискую не просто силой своей, не положением.

У меня и выбора то нет.

И потихоньку начала вливать в стежки жизнь свою. Каплю за каплей; и от каждой капли нити вспыхивали сиянием ярче, чем Северное. Все тише гул становился; все тяжелее стоять мне было, да связно мыслить. Не была бы парализована — упала бы.

Сердце колотилось все медленней, а зрение мутнело.

И только на краю сознания вдруг как вспыхнул чей-то крик:

— Руслааанаааа…