Эпилог
— Матвееей… — протянула я жалобно, хватаясь за свой огромный живот.
— Что? Опять? — он вздохнул, кладя пульт от телевизора на гостиничную кровать.
Я кивнула, потом помотала головой, изо всех сил стараясь подавить нарастающую панику.
— Эти, похоже, настоящие… Давай еще раз съездим…
— Господи, да они нас выгонят… Сказали же — приезжать только когда время между схватками сократится до минуты. Сократилось?
— Да! — соврала я. — Поехали уже!
И тут же, будто мстя мне за вранье, скрутило еще одной схваткой — уже действительно приближая временной промежуток к роковой минуте.
Боже, как страшно…
Рожать мы с Матвеем решили в Лондоне, в дорогом, частном медицинском центре, который поражал воображение беременяшек не только своей роскошью, но и уверенностью, что «беременность — это не болезнь» и если у вас нет каких-нибудь отклонений, ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО.
Я, конечно, в отличие от свекрови, не в курсе была, «как надо» и «как полагается», поэтому возмущалась несильно. Но и я пришла в оторопь от приказа ехать домой, пока схватки не участятся до одной в минуту.
Слава богу, мы поселились в отеле рядом с больницей!
— Ауу… — я схватилась за низ живота одной рукой, за кровать другой и так зависла, пока не отпустило…
— Да, похоже и в самом деле пора, — резюмировал Матвей, оглядывая меня с видом как минимум врача реанимации.
— Пора было еще десять минут назад! — огрызнулась я, пытаясь отдышаться. — Только кто ж меня слушал…
— Не ворчи, — отозвался он, кидая в уже готовую сумку последние мелочи. — Через пять минут будем в больнице.
— А твоя мать?
— Подойдет сама, позже.
Свекровь, за неимением свободных номеров, пришлось поселить этажом выше и забирать ее уж точно не было времени. Но это еще ничего — учитывая, что моя мама вообще не поехала.
Вот просто так, взяла и не поехала со своей единственной дочерью на роды, хоть ее и звали, и билет оплатили, и место в гостинице на нее выделили. Я не стала настаивать, зная, как сложно ей принять мое желание родить ребенка в неполные двадцать лет. Это было выше ее понимания, и ничего с этим было не поделать. Какая есть!
Зато свекровь восполняла отсутствие авторитетной женской фигуры сполна — как в положительном смысле, так и в отрицательном. Советы и жизненные премудрости лезли из нее, как из пороки из ящика Пандоры, и заткнуть их не было никакой возможности. Хотя бы потому что вперемежку с ними лезли почти-материнские нежности и вполне искренняя заботы.
Поэтому, с одной стороны, я не очень расстроилась, когда узнала, что свекровь вот прям щас с нами в больницу не поедет, а с другой таки расстроилась — Матвей на самих родах присутствовать отказался, а в чью-нибудь руку вцепиться наверняка захочется.
По крайней мере, хоть вопрос с анестезией решу сама, без свекрови.
О да! Это был вопрос номер один! Всю дорогу — все эти бесконечные пять минут, пока мы ехали в такси до больницы — я думала только о том, брать мне эпидуральную анестезию или попробовать так родить, без облегчения страданий.
Свекровь считала, что эпидуралка это ужас и кошмар — дочь подруги двоюродной сестры мол инвалидом от нее стала. Мигрени, головные боли… «Тебе такое надо»?
Мне такое было не надо, но и порог боли у меня низкий. А ну как стекла воплями повыбиваю?
Уже на подъезде схватки участились настолько, что даже таксист испугался — на такой скорости влетел на парковку, что чуть людей не посбивал. Вот были бы роды, если бы все же сбил!
— Не волнуйтесь так, в первый раз долго рожают, — успокоил его Матвей, но как-то не очень уверенно.
Как назло, мне снова скрутило низ живота — причем так, что захотелось побиться головой о боковое стекло.
— Я все же думаю, Любой надо назвать ребенка, — первое, что я услышала, когда вернулась из своего маленького, персонального ада.
И зашипела, сразу же забыв о боли.
— Какая еще Люба! Сто раз ведь обсуждали! Тот факт, что твою тетку звали Любой, не означает, что я буду так называть свою дочку!
— Обсуждали, но ведь я еще не согласился! Твоя Аня ничем не лучше!
— Аня — это интернациональное имя! Она где угодно сможет жить с этим именем! И… никто смеяться не будет… Фак!
— Да чего бы над именем смеялись? На западе уже давно никто не смеется над именами. Толерантность, милочка, слышала про такое?
И только когда, пулей пропустив через приемный покой, меня уложили в особую палату, где проверяли на «готовность», я поняла, что Донской мне просто зубы заговаривал и специально злил, чтобы отвлечь! Уже ведь давно все решили — Аня «ин», Люба «аут»!
А он, зараза, оказывается, умеет зубы заговаривать! Я инстинктивно вцепилась в руку мужа — вот теперь точно никуда не отпущу, пусть заговаривает!
Вошла медсестра, полезла проверять, что там с «готовностью». Донской целомудренно отвернулся, а меня вдруг разбило такой болью, что я забыла абсолютно все свекровкины увещевания.
— Эпидюрал — райт нау! — заорала так, что действительно чуть стекла не повылетали.
Донской чуть не присел от страха. Выругался и повторил — на чуть более красноречивом английском, с истерическими нотками в голосе.
– Да! Моя жена будет рожать только с эпидуральной анестезией! Нам не нужны лишние страдания. Зовите врача!
Медсестра подняла голову, вытащила руку из-под простыни, прикрывающей мои нижние регионы, и обвела нас обоих странным взглядом.
— Я вообще-то рада бы… — медленно произнесла — неожиданно по-русски. — Вот только запихнуть ребеночка обратно я не смогу, к сожалению. Или к счастью…
— Что?! — мы вцепились друг в друга в полнейшем ужасе.
— У вас полное раскрытие, девушка. Одиннадцать сантиметров. Эпидурал вас уже не спасет.
— О боже… боже… — я вдруг заплакала. — Матвей, я боюсь…
— Тшш… Не бойся… Я все решу… Сейчас приведу врача! — на лоб легкая теплая, слегка подрагивающая рука, и сразу же стало легче. Вот прям физически.
Медсестра усмехнулась.
— Решайте, ради бога, папочка. А мы пока родимся. Да, малыш? — она снова приподняла простыню, обращаясь к кому-то у меня между ног.
— О господи…
Он хотел было убежать — вероятно, требовать, чтобы прислали анестезиолога, но я не пустила — уже ничего не соображала. Вцепилась в его руку, как утопающий в соломинку и не отпускала, пока везли на каталке в палату, пока переодевали и укладывали на высокую кушетку с поручнями.
Анестезиолог пришел сам, осмотрел меня, померял давление, посмотрел на мониторы… и покачал головой.
— Опасно… Эпидурал затормаживает схватки, а на таком этапе… Нет. Не возьмусь. Не то придется вообще резать. Рожайте сами, девушка. А я не берусь.
И ушел.
— Сууука! — взвыла я в потолок. Где это видано?! И это супер-бупер клиника?! Еще пусть повитуху позовут, уроды!
Новой схваткой прорезало так, что в глазах зарябило. Медсестра мешалась, бегала вокруг, прикрепляя какие-то новые датчики, штуку для давления и лепеча что-то по-английски, но с таким жутким индусским акцентом, что я в нормальном состоянии-то не поняла бы.
— А ну-ка встань! — Донской вдруг остановил медсестру жестом, и потянул меня за руку, как только отпустило.
— Чего? — охая от стягивающей поясницу и таз боли, я потянулась следом, не понимая, что ему нужно от меня, и как я могу встать, когда через секунду это начнется опять!
— Мисс, хватит! — рявкнул вдруг на тетку, не оставляющую меня в покое. Та аж подпрыгнула. — Встань и облокотись на кушетку, Лера. Ага, вот так…
— Ты откуда знаешь? — огрызнулась я, слушаясь, но уже готовая обвинять его во всех смертных грехах.
Все из-за него! Никогда больше… Не дотронется до меня без презерватива — пусть хоть разводится!
И так учебу теперь непонятно как заканчивать…
Новая схватка ослепила… вогнала в какое-то странное, обжигающее оцепенение, будто нижнюю часть моего тела скрутили жгутом, чтоб не дергалась, и погрузили в чан с кипящим маслом… Вцепившись ногтями в хлопчатую простынь я зажмурилась, пережидая, перепрыгивая с одного маленького вдоха на другой…
— Я тебя люблю.
Как сквозь туман слова достигли моих ушей. Вспомнив, как дышат без хрипов и стонов, я приоткрыла один глаз.
— Ты что… почувствовал… что… я хочу тебя убить?
Донской, согнувшись и опираясь на кровать рядом со мной, боднул меня лбом.
— У тебя это написано на лице. Но я все равно тебя люблю.
Теплая рука легла мне на голову, убрала вспотевший локон за уши, вплелась в волосы…
Я всхлипнула.
— Знаешь, как я этого ждала… Сволочь…
Донской изогнул бровь.
— Я тебе в любви признаюсь, а ты мне — «сволочь»?
Новая схватка не дала мне язвительно ответить. Мы пережили ее вместе — взявшись за руки и ткнувшись друг в друга лбами.
И я вдруг поняла, что мне легче — хотя бы потому что уже не так страшно. Как же все-таки важны эти три маленьких слова…
— Еще… — потребовала, как только снова смогла говорить. — Скажи мне… скажи…
— Я тебя люблю, Лера.
— Как?
— Сильно. Больше жизни.
— О господи… это опять идет… Матвей…
— Дыши, любовь моя… Просто дыши… Я с тобой.
Он признавался мне в любви каждую схватку и даже чаще — столько раз, сколько не смог бы признаться за всю нашу жизнь. И каждый раз это помогало. Каждый гребаный раз!
Уже и воды отошли и мне показали лечь, чтобы тужиться, а он все говорил и говорил — уже негромко, почти шепотом мне в ухо, гладя по голове и позволяя сжимать его руку так сильно — как мне хотелось.
Наверняка и сам забыл, что хотел выйти на сами роды… И я забыла. И никого не замечала — только его голос, уводящий, спасающий от боли, разрывающей меня пополам.
А потом, когда, наконец, это безумие закончилось, и мне плюхнули на живот маленький, сморщенный, орущий комочек, он замолчал.
Долго молчал, минут пять. На предложение пуповину перерезать никак не отреагировал, перерезали без него. Я уж думала — собирается в обморок грохнуться, вгляделась в его лицо, чтобы убедиться, что не побелел. Но нет — просто остолбенел.
Я и сама была не в лучшем состоянии.
И это — мое? Вот это… невероятно-пахнущее, маленькое, сморщенное и копошащееся чудо? В горле что-то болезненно сжалось, дышать снова стало тяжело, но как-то по-другому…
Прекрасно тяжело. Легко-тяжело. Тяжело так, будто счастьем придавило — таким, от которого не отвертишься и не сбежишь. Почувствовала, как глаза застилает мутной пеленой…
Моя… моя малышка…
Втягивая носом воздух, я обняла этот копошащийся, вздрагивающий червячок, завернутый до середины в пеленку, ткнулась носом в шелковистый, светлый пух на голове…
И разрыдалась от беспомощности, не в состоянии справиться с лавиной любви, залившей вдруг все мое сердце до краев.
— Папочка, можете взять ребенка — новорожденным это полезно.
Внутри меня поднялась волна собственнического возмущения.
Какое «взять ребенка»?! Я ее только что родила!
Медсестра мягко, но настойчиво вытащила «червячка» из моих рук и, показав, как держать, передала ее ошалевшему и молчаливому Донскому.
Ребенок мгновенно замолчал, уставившись куда-то наверх невидящими глазками.
Тот прокашлялся, словно давил что-то в горле. Шумно глотнул, дрожащим пальцем провел по щечке малышки. Потому перевел глаза, подозрительно блестящие, на меня и сообщил.
— Да, это никакая не Люба.
Я всхлипнула, вытерла рукой обильные слезы — уже мне-то не стыдно поплакать в такой момент.
— А я говорила тебе.
— И была права. Однозначно, это Анна. Анечка… — Он протянул руку ко мне и погладил по щеке уже меня. — И знаешь, что… Похоже, что я теперь… не только тебя одну так сильно люблю.
— Ура! — ответила я невпопад.
И протянула руки к ним обоим.
Конец