Глава 13
Тристан стиснул Софи в объятьях, щекой прижался к ее волосам, слыша, как часто и испуганно бьется ее сердце прямо напротив его сердца.
- Вы оставите меня одного блуждать в темноте, Софи? Вы так жестоки?
Тристан пытался шутить, но от этих слов слезы сами катились из глаз девушки.
- Мне тоже будет страшно и одиноко без вас, Тристан, - шепнула она в ответ, давясь рыданиями. - В той самой темноте, куда вы меня наверняка отправите вашим черным беспощадным мечом, Тристан. Наверняка мне будет одиноко без вас, ведь забыть вас и ваши поцелуи невозможно. Они слаще… персиков.
- Снова подслушиваете чужие мысли?
- Магия сама шепчет мне ответы на многие вопросы, - ответила Софи. - А еще… в моем сердце словно открылись старые раны, Тристан. Когда душа изрезана в клочья, это, оказывается, очень больно. Так невыносимо больно, что я не смогу заснуть ночью, буду рассматривать призраков в темноте. Так что это нужно сделать, Тристан. Нет, не говорите, что пощадите меня. Это будет неправильно. Я не хочу вынуждать вас поступать ради меня как-то иначе, чем вы поступали с другими. И не хочу заставлять вас обманывать. Не давайте мне слова, которое не сможете выполнить, Тристан… Но прежде, чем вы позовете Китти и она починит меня своей волшебной иголкой…
Софи осторожно, почти робко запустила пальцы в белоснежные волосы Тристана и потянулась к его губам. И он ответил, не мог не ответить.
- Маленькая, упрямая ведьма Софи, - шепнул он, страстно целуя ее горячие от пролитых слез губы. - Храбрая и испуганная, нежная и твердая, как сталь. Я буду скучать по этой девушке.
Он склонился и поцеловал Софи в шею, в быстро бьющуюся жилку, словно желая успокоить ее пульс. Затем, с нарастающей страстью, прихватил ее розовую кожу зубами, желая оставить на ней свой след.
- Софи, - прошептал он. - А ведь я тоже вас люблю.
- Тристан! Я знаю, вы не привыкли проигрывать и отказываться от своих целей, но на этот раз придется отказаться…
Он не дал ей договорить, закрыл ее рот поцелуем, запустил руки в ее волосы, лаская ее затылок с отчаянным стоном.
- Упрямая и жестокая девчонка…
Он целовал и целовал ее, желая растворить ее тоскливые мысли в нежности. Его руки распустили застежки на ее платье, Тристан буквально вытряхнул ее из одежды и припал поцелуем к обнаженной груди.
- Если ты так жестока ко мне, я заберу твое сердце!
Он целовал ее подрагивающий живот, а она млела, откинув логову, блаженно прикрыв глаза и запустив свои пальцы в его белоснежные волосы.
Тристану отчего-то припомнился первый раз, когда он любил свою рыжую Изольду. В свете камина, окутанные теплом, прижавшиеся к нагретой стене, они двигались неспешно, как единое целое.
Вот и сейчас он ощутил вес Софи в своих руках, ее ноги, обнимающие его, и горячее лоно под своей ладонью. Он прижал ее к стене, испытывая острое ощущение, что прошлое повторяется, что в руках его снова любимая женщина, которая непременно его покинет, оставив в душе болезненный шрам и горький осадок.
Ангелы не принадлежат никому. Они могут побыть рядом краткий миг, но навсегда - это слишком долго. Найдется ли та, что сможет разделить путь Тристана с ним?..
- Еще раз, Тристан, - простонала Софи, исцеловывая все лицо инквизитора, цепляясь за его плечи. - Любите меня в последний раз!
- Я всегда тебя буду любить, Софи. Ты отыскала свое место в моем сердце. Отыскала.
Он взял ее осторожно, словно в первый раз. Проник в ее горячее, жаждущее тело, вжался в раскрытые бедра, вызвав вздох наслаждения у девушки.
- Тристан… как милостива к нам судьба! Какие прекрасные моменты счастья она нам дарит!
Он не ответил, склонив голову, спрятав лицо. Поддерживая ее под бедра, удерживая девушку на весу, он двигался мягко и плавно, проникая в лоно Софи медленно, но глубоко, лаская ее всем своим телом.
Он упивался ее запахом, ее желанием, ее нежными стонами в последний раз. Целовал ее грудь, прижимаясь лицом к горячей коже, слушая ее голос, ощущая на языке вкус ее сосков. Мерно двигаясь меж ее ногами, он добавлял страсти в бушующее пламя страсти, и оба хотели взять от этого часа все - наслаждение, нежности и любви по максимуму, - потому что понимание, что это в последний раз, подстегивало их.
И от этого оба они вспыхивали жаждой еще ярче, и магия их, переплетаясь, творила самое совершенное в мире волшебство, наслаждение, после которого и умереть не жаль…
***
- Ну, все, - тихо произнесла Софи, застегивая последнюю пуговку на своем платье и расправляя юбку. - Я готова, господин инквизитор. Можно позвать вашу дочь, и…
Тристан лишь кивнул; после того, как он позволил себе признание, после нежных прикосновений, страсти, после прощальной ласки он молча привел себя в порядок, застегнулся на все пуговицы, словно отгораживаясь от Софи - и от всего мира, - невидимой стеной из напускного спокойствия и холодности.
- Да, - ответил он бесцветным, равнодушным голосом. - Пора.
Он вышел, оставив Софи, но очень скоро вернулся, ведя за собой Китти и Густава.
- Встань там, - мягко сказал он Густаву, указывая ему на место чуть дальше от Софи, чем выбрал для себя. - И держи наготове меч. Может произойти всякое.
Густав сжал рукоять черного меча и шумно сглотнул. Он смотрел во все глаза на Софи и не верил тому, что ему сказали. Его добрая, скромная, милая хозяйка - монстр!? И ему, вероятно, придется ее?..
- Таковы минусы нашей профессии, - сказал Тристан, заметив, что Густав колеблется. - Иногда убивать грешников так же больно, как причинять боль самому себе.
У Китти глаза были на мокром месте, но она не сказала отцу ни слова, ни единым жестом не показала, что сомневается в его решении.
- Мадам Софи, - сказала маленькая Швея, шмыгая носом и вытирая кружевным платочком глаза перед тем, как надеть свои огромные очки, - знайте, что вы мне нравились.
Софи ответила слабой, вымученной улыбкой.
- Присаживайтесь в кресло, мадам Софи, - тихо сказала Китти. - Лепестков много… Дело это небыстрое.
- А я хотела бы, чтобы это все скорее окончилось, - произнесла Софи.
От страха ее колотило, но она послушно уселась в кресло и положила руки на подлокотники.
Китти взяла в руки склянку, поднесла ее к глазам.
- Странно, - произнесла она после некоторого молчания. - Снова не все. Точнее, недостает одного лепестка. Наверное, самого первого, что был вырезан. Место, где он должен быть, почти затянулось, заполнилось чем-то иным, другими воспоминаниями, переживаниями и другой жизнью. Вероятно, мадам Софи и без него все вспомнит?..
- Вероятно, - мягко подтвердил Тристан, чуть отступив и скрестив руки на животе. - Приступай.
Он обернулся к Софи, перепуганной и дрожащей. Его алые глаза словно потухли, посерели, и ничего не выражали.
- Софи Ламбер, - произнес он ровным голосом. - Вы подозреваетесь в черных делах, которые вы проворачивали предположительно при помощи черной магии. Если это так, мы вынуждены будем расследовать все обстоятельства вашего грехопадения и предать вас справедливому суду. Чтобы облегчить свою участь, советую вам не сопротивляться и беспрекословно подчиняться всем нашим приказам.
- Я очень постараюсь это сделать, господин инквизитор. Но не обещаю.
Софи зажмурилась, скрывая свой страх, не в силах смотреть на потухшее лицо инквизитора, и Китти приступила к работе.
По одному она вылавливала лепестки из склянки и вышивала их на место. Под закрытыми веками Софи расцветали видения, цветные картинки из прошлого, воспоминания, яркие и прекрасные. И каждое из них заканчивалось одинаково - болью, унижением, кандалами, подземельем и пыткой, после которой Софи теряла частичку себя… забывая радости, достижения, победы и всю свою жизнь.
И с каждым лепестком души и памяти к Софи возвращалась ее магическая сила. Глядя в быстро меняющееся лицо женщины, Тристан уже не узнавал ее. Это была все та же Софи, все те же глаза, брови, губы, и одновременно не та. В чертах ее появлялось что-то новое, дерзкое и опасное. Глаза ее были закрыты, но она все чаще посмеивалась над какими-то своими воспоминаниями, и тоска, разделенная с Тристаном, стиралась из ее черт, уступая место бесшабашной веселости.
Конца процедуры Софи ждала с заметным нетерпением. Тристан даже подобрался к ней ближе, видя, как она нетерпеливо возится в кресле, спеша подняться и бежать.
Эта Софи, вне всякого сомнения, была способна на все - и причинить вред Китти, - подумал Тристан.
- Господин инквизитор, - подала голос ведьма. - Не нужно думать обо мне хуже, чем я есть на самом деле. Я никогда не воевала с детишками, и ваша дочь исключением не будет. Тем более после услуги, оказанной мне.
Софи распахнула насмешливые ярко-зеленые глаза. Колдовской огонек горел в них, делая похожими на болотные блуждающие огоньки.
- О, благодарю, милая Китти, - со смешком произнесла Софи, глянув на отпрянувшую в испуге девочку. - Это так хорошо, - вернуться, наконец, из небытия…
И Софи рассмеялась, со вкусом потягиваясь в кресле, словно просыпаясь от долгого сна.
- Готовы ли вы ответить за свои грехи, Софи Ламбер? - спросил Тристан бесстрастно. Софи, прищурившись, глянула на него, сморщила нос, корча насмешливую рожицу.
- Неа, - весело ответила она. - Господин инквизитор, я передумала. Я не хочу быть покладистой девочкой - более того, я хочу защищаться!
Тристан и глазом не успел моргнуть, как Софи исчезла из кресла и оказалась прямо за его спиной.
- Господин инквизитор, у вас лицо такое, - таинственно выдохнул она ему в ухо, - будто вы похоронили свою любимую бабушку. А ведь все с точностью наоборот! Вы буквально помогли мне родиться второй раз! Так отчего вы такой грустный?!
Она игриво куснула его за мочку уха и исчезла, стоило ему обернуться назад.
- Дьявол! - выругался Тристан, краснея от гнева. - Вечно попадаюсь в эту нехитрую ловушку - жалею, черт подери, ведьм, которых изначально надо поджарить на костре!
Густав завертелся на месте, бессмысленно тыча черным мечом во все стороны в надежде, что ему удастся поймать ведьму, ускользающую от него. Ответом ему был заливистый смех Софи.
- Господи-и-ин инквизитор! - укоризненно протянула Софи, объявляясь прямо перед Тристаном. - По-моему, вы отлично меня… прожарили несколько раз. К качеству… прожарки лично у меня претензий нет. Чего ж вам еще?
Тристан укоризненно качнул головой.
- Софи, - произнес он, - здесь дети.
Зеленые распутные глаза ведьмы озорно сверкали, она прикусила губу, чтобы не расхохотаться во все горло.
- Пожалуй, да, - произнесла она, наконец, кое-как подавив хохот. - Я немного… перегнула. Простите, господин инквизитор. Просто так много времени прошло с тех пор, как я лишилась всех этих частей души… Счастье просто распирает меня. Не удержалась. Так хотелось пошалить, чтобы посмотреть на ваши удивленные лица, - она снова насмешливо зафыркала. - Однако, к делу. Я действительно хочу защищаться, но не меча в вас проклятья и не сопротивляясь. Черта с два! Это только ущербная дурочка Софи могла такое выдумать. Как и сдаться вам на милость.
- Даже так? - вежливо удивился Тристан, пряча руки за спину.
Софи с неодобрением покосилась на него.
- О-о-о, господин инквизитор! - укоризненно произнесла она. - Не прячьте ваш жезл! Что за ребячество! Вы мне не верите? Думаете, я заговариваю вам зубы, готовя какую-то каверзу, чтобы удрать под шумок?
- Именно так я и думаю, - подтвердил спокойно Тристан.
- Не нужно унижать меня, думая обо мне с презрением, как о мелком жулике на базаре, - произнесла Софи, и в голосе ее прорезалась сталь. Она перестала смеяться, ее зеленые глаза потемнели, стали страшными. - Поверьте, у меня достаточно сил, чтобы сразиться с вами и оказать вам достойное сопротивление. И кто знает, кому удалось бы одержать победу, кто знает…
Лицо ее стало злым и опасным, да настолько, что Густав задвинул Китти подальше себе за спину и угрожающе качнул черным мечом. Тристан же остался неподвижен. Он стоял ровно, глядя сверху вниз на ведьму, и лицо его ничего не выражало.
- Так как вы собирались защищаться, мисс Ламбер, - спросил он терпеливо, - если не дракой?
- Вы обещали мне справедливый суд, - дерзко ответила Софи. - Так держите свое слово!
- Я готов, - ответил Тристан бесстрастно.
- На мне лишь один грех, - с вызовом продолжила Софи, бесстрашно глядя прямо в глаза инквизитору. - Вы знаете, я сейчас не лгу. Я послала этого дуралея, этого мелкого подлеца, к Эбигейл, но я вынуждена была защищаться! Я хотела, чтоб он помог мне вернуть части моей души, меня обокрали, оболгали, превратили в ноющее ничтожество - разве я не имела права сопротивляться и защищаться?!
- Ну, уж ноющим ничтожеством вы не были никогда, - усмехнулся Тристан.
- Это вы так думаете! - горячо возразила Софи. - А я вспоминаю все эти годы, проведенные в покорном молчании, и мне стыдно! И горько, - она оглянулась на разрушенную зеркальную клетку, - что все мои жертвы прошли зря. Главный виновник все же вырвался на свободу.
- Вы не закрыли мост, - напомнил Тристан, - и демоны шастали по нему, как по бульвару.
- Что ж, шастали! Вы отправили их всех в преисподнюю, - ответила Софи, - а теперь, будьте добры, отправьте туда же и моего чертового папашу! Он это заслужил, поверьте!
- Софи, - укоризненно протянул Тристан; в его красных глазах заплясали насмешливые искры. - Такие слова о своем старом и любимом отце?! А как же муки совести? А как же страдания и желание узнать, за что он от вас отрекся?!
- К чертовой матери муки, - грубо ответила Софи. - Я знаю, почему этот старый говнюк на меня злится. И это не он, это я должна отрекаться и вырвать его имя из своего сердца. Я требую от вас, Тристан Пилигрим, младший Зимородок, чтобы вы на ваш суд вызвали этого старого мерзавца и допросили его с пристрастием. Можете переломать ему пальцы, чтоб он был посговорчивее.
- Однако! Но отчего вы не обратились за помощью, Софи?
- К кому?! К Патрику?
- К инквизиторам.
- У меня уже не было сил это сделать, когда я поняла, что со мной происходит. Меня не выпустили бы из города живой, а перстень с демонами был под рукой. Но я повторюсь - я защищалась. Разве можно судить человека, загнанного в угол? Зовите старика; спросите с него как следует, он трус, он не сможет вам солгать.
- Это ваше право - вызывать свидетеля, - вежливо ответил Тристан и опустил руки. В левой руке у него действительно был инквизиторский жезл. - Имя вашего отца?
- Ламберт, - пожала плечами Софи. - Старый Кукольник.
Тристан взмахнул жезлом, словно выписывая в воздухе имя, и посреди комнаты закрутился магический вихрь. Он принес с собой пестрые алые обрывки. Кое-как сляпав их вместе, вихрь вдруг стих, и человек, собранный им, встряхнулся и ожил.
Это был убеленный сединами старец с белой бородкой клинышком и такими же белыми ухоженными усами. На плечах его был алый плащ - тревожный, пугающий цвет, - а в руках болталась маска с огромным клювом, как у чумного доктора.
- День добрый, господин Кукольник, - вежливо произнес Тристан, пряча жезл в рукав.
От страха старик даже присел, воровато оглядываясь.
Софи усмехнулась.
- Попался, скользкий говнюк, - зло прошипела она. - Пришло твое время! Теперь-то тебя ничто не спасет!
Увидев дочь, старик покраснел так, что, казалось, его сейчас удар хватит.
- Убейте ее! - выкрикнул он, указывая на нее трясущимся пальцем. - Убейте это исчадие ада! Она обокрала меня, она…
- А она говорит обратное, - спокойно заметил Тристан.
- Юноша, - брызгая слюной, проорал старик гневно, - вы, кажется, наделены властью инквизитора!? Мне не хотелось бы думать, что вы, кроме всех разочарований, стали еще и бестолковым инквизитором! Все кругом знают, что эта моя дочь - она мерзавка! И если вы не можете ее удержать в рамках приличий, то это я сделаю!
В руке его оказалась волшебная палочка, он нацелил ее на Софи, но не успел ничего сделать, потому что волшебная палочка Тристана, потемневшая, уже почти не пахнущая сандалом, погасила вспышку, готовую испепелить Софи.
- Я попросил бы вас, - голос Тристана прогрохотал гневно и угрожающе, - обойтись без оскорблений и без самосуда! Для того, чтобы вершить правосудие, тут есть я!
- Ты! - зловредно проклекотал старик. - Как будто я не знаю, кто ты таков! Разочарование всей моей жизни! Маленький Зимородок, который тратил свою жизнь на всякие мерзости! Она легла под тебя, раздвинула ноги, чтобы ты сейчас защищал ее вместо того, чтобы тащить на плаху? Что она обещала тебе за то, что ты меня выставишь виноватым вместо нее?!
Софи в один шаг оказалась рядом и влепила отцу сокрушительную оплеуху, да так, что зубы у него лязгнули, и он подавился своими грязными словами.
- Папа, оторви ему язык! - подала голос возмущенная Китти. - Какого демона этот господин говорит о тебе без уважения!? Какого демона он сквернословит и оскорбляет мадам Софи?!
- Спокойнее, - произнес Тристан. - Спокойнее! Свои разочарования, господин Кукольник, оставьте при себе. Вы здесь не для того, чтобы радоваться моим успехам. Софи, ваша дочь, потребовала призвать вас сюда в качестве свидетеля. Что вы можете показать по поводу того, что отнимали у нее части души? Это чудовищное преступление. Не желаете пояснить, зачем вы это делали?
- Я хотел исправить это чудовище! - выкрикнул старик.
- Ложь! - смело перебила его Софи. - Наглая ложь! Тристан, сломайте ему пальцы, он так просто не признается!
- Сломать пальцы мы всегда успеем, - ответил Тристан. - Но поступим мы иначе. Вы, Софи, расскажете свою версию, а вашему отцу придется либо опровергнут ее, либо подтвердить. Что скажете?
****
- Это очень печальная и очень поучительная история, - произнесла Софи. Голос ее окреп, она уже не походила больше не ту замученную, уставшую, изработанную женщину, какой была на момент приезда Тристана в их город. - История о талантах, амбициях, трусости, хвастовстве и зависти. Словом, обо всех тех грехах, в которых ты, отец, обвиняешь всех - но только не себя.
Жила-была девочка Софи. Папа был у нее не то, чтобы великий маг - но талантливый… кукольник. Правда, за кружечкой доброго пива он любил прихвастнуть, говоря, что его куклы, которых он при помощи магии заставлял плясать и петь песенки, живые.
И хвастовство это дошло до ушей короля, - Софи злорадно рассмеялась, глядя в глаза отца. - Что, Кукольник, страшно было, когда Старший Зимородок велел вылечить его больного сына? Заменить умирающее сердце живым - это тебе не по пивнушкам хвастаться. Если б ты этого не сделал, хищный и крутой на расправу Зимородок проглотил бы тебя, как мелкую рыбешку.
«Можешь оживить куклу - спаси и сына», - потребовал король.
И протрезвевший кукольник с перепуга совершил чудо.
Конечно, самым простым выходом из положения было бы купить подходящего, похожего ребенка у ведьм или у бедных крестьянок, да и подсунуть его королю. Но сын королевский был необычным, - Софи снова насмешливо зафыркала, глянув на Тристана. - Ваша белизна спасла вам жизнь, Тристан. Во всей округе не сыскалось бы другого альбиноса-мальчика. Да и девочки тоже.
Кукольнику пришлось выдумывать, как вылечить королевского бастарда… чтоб спасти свою собственную жизнь.
И тогда кукольник впервые взял в руки черные ножницы и… отрезал крохотный кусочек души. У своего собственного ребенка, у девочки. Эту маленькую девочку Кукольник прижил от одной ведьмы. Ковен отверг бедняжку, опечатал ее магию, изгнал ее, и несчастная за кров и хлеб согласилась стать женой кукольника, простого мастера, который строгал в своей мастерской дерево и лил фарфор, мастеря безделушки на продажу.
Но ведьмы в неволе долго не живут; и она скоро покинула этот мир, не снеся тоски и оставив сиротами двух девочек-близнецов. Одну, Эбигейл, кукольник отдал ковену. А сам остался с дочерью Софией, которая, как вы уже догадались, тоже была ведьмой. Потомственной. Довольно сильной и смелой. Полной темной магии. И душа ее была наполнена волшебством, темным, опасным. Из нее отчаявшийся кукольник и выстриг дрожащими руками первый лепесток. Он пришил его к золотому сердцу, и то ожило.
- Сколько же вам лет, кукольная принцесса Софи? - с улыбкой спросил Тристан.
- Женщинам таких вопросов не задают, дорогой мой Зимордок. Вы-то, как никто, должны это знать. У вас ведь было много женщин? И вы наверняка знаете все тонкости обращения с ними. Но, думаю, я не намного старше вас. Настолько немного, что в веках эта разница просто ничтожна, - ответила Софи. - Тот первый вырезанный лепесток моей души, что мы не нашли, подарил жизнь вам, Тристан. Рана сих пор болит и тянет, но это дело благое, и боль эта затихает, убаюканная любовью.
Думаю, девочка-ведьма обладала добрым сердцем. Она наверняка сама согласилась помочь маленькому больному королевскому бастарду. Поэтому лепесток прижился и дал вам сил, пророс в вас жизнью. Вот и весь секрет великого мага. Страшное преступление, черная-пречерная, как сажа на дне котелка, магия. Такое ужасное зло, что король, наверное, велел бы казнить его, даже несмотря на то, что кукольник спас его сына.
- Главу Ордена, - горько произнес Тристан. - Черной магией!..
- Да, Тристан, - снова усмехнулась Софи. - Похоже, черная магия влюблена в вас и бережет… а вы так истово ее караете!
- Я караю не черную магию, - мягко возразил Тристан, - а людей, которые с ее помощью творят зло.
Софи усмехнулась.
- Верно, - сверкнув ведьмиными опасными глазами, произнесла она. - Нет, право же, все равно странно! Отчего вы, в чьем сердце есть росток тьмы, стали самым светлым, ослепительно-белым инквизитором, Тристан?..
Но вернемся к нашей истории.
Король был очень рад исцелению сына. Он одарил кукольника, обласкал безмерно, осыпал золотом и пожаловал титул. Кукольник мог бы жить безбедно, как и любой граф или князь - о да, король был очень щедр! - но гордыня, тщеславие застили ему разум. Он всем рассказывал о том, как при помощи великой магии он исцелил сына короля, и все спрашивали - а можно ли повторить это чудо.
И он решился. Еще один крохотный лепесток души - кто это заметит?! Зато он сотворит величайшее чудо в мире - живую и прекрасную куклу. Само совершенство!
Девочке, у которой старый кукольник собирался занять часть души для своего нового творения, конечно, будет больно и страшно, она долго будет хворать и кое-что навсегда исчезнет из ее памяти. Но зато, когда она проснется, с искалеченной памятью и изрезанной душой, рядом с ней будет папа. Любящий папа. Он будет подносить ей сладкое питье, рассказывать сказки про белоснежного принца Тристана и про себя - великого, мудрого, талантливого и невероятно могучего мага, который помог этому принцу выжить...
Он всегда рассказывал эти сказки дочери на ночь. И она долгое время в них верила…
Кукольник долго ваял свое новое, идеальное, безупречное детище. Маленькая дочка вертелась в его мастерской, еще не подозревая, что готовит ей отец. Она играла кукольными глазами, смотрела, как отец вытачивает из слоновой кости пальчики своему будущему шедевру. Разумеется, она спрашивала у отца, что он задумал, и он честно отвечал ей, что это будет кукла. Самая красивая, самая великолепная. И живая.
Глупенькая дочка не могла дождаться, когда отец закончит работу. Она-то думала, он старается для нее. Хочет ее порадовать таким необычным подарком… Она просила его закончить работу поскорее, но он лишь улыбался и дарил ей обычные куклы. Маленького фарфорового пажа, например.
И когда надоело ждать, маленькая ведьма решила сама оживить свои куклы. Если может папа, то отчего не сможет она? Она ведь не знала, что это невозможно.
Сколько было этих кукол? Десять, двадцать? Больше?
Маленькая ведьма брала драгоценные красивые камешки - благо, они валялись по мастерской отца без счета, - и вставляла их в грудки своим куклам. Для каждой она выбирала особый камешек. Смотрела сквозь него на свет, спрашивала у куклы, нравится ли он ей… Выбирала цвет, форму, размер. С любовью и тщанием.
И куклы оживали.
Когда отец закончил свою работу, когда он вставил в грудь своего идеального творения сердце из драгоценных камней и явился за последним ингредиентом - за кусочком души, - у дочери его было уже целое кукольное королевство. Отец, бедняга, даже забыл, зачем пришел, когда увидел друзей дочери.
Он понял, что его дочери удалось сделать то, о чем он сам только мечтал. Одной лишь силой чистой детской любви маленькая ведьма сумела обойти его в искусстве магии, оживить неживое.
Настоящим, истинным и единственным кукольником была я, Тристан. Не мой отец, а я.
И тогда он позавидовал, о, как люто он позавидовал! Все куклы, те, что оживила дочь, отец забрал себе.
Он отнял кусочек души у дочери, но тот на его великолепной кукле не прижился. Кукла осталась мертва, а кусочек души потребовала себе Эбигейл. Дочка же после операции позабыла, что это она изготовляет живых кукол, а не отец ее. Он сказал - это его творения, и дочь, лишенная памяти, обокраденная собственным отцом, в очередной раз поверила.
А еще родилась сказка о противном Зеркальщике, которые завидует Кукольнику, повторяет за ним, словно отражение в зеркале, но делает плохие, жадные и хитрые куклы, которые обворовывают людей по ночам. Так старый Кукольник мстил более талантливой, чем он, дочери, заставляя ее возненавидеть себя саму.
Как это странно - свои грехи приписывать тому, кого обманул и обворовал…
Старик метался, в ярости все проклиная, всех ненавидя и сгорая от бессилья. Сколько б он не лгал, чтобы ни говорил дочери, правда была одна: дочь была талантливее и могущественнее его. Ее творения жили, а его - нет. И это жгло душу Кукольника. Он не мог смириться с тем, что вынужден лгать, изворачиваться и присваивать чужие успехи, не имея своих.
И из его слез зависти, гнева и изломанных, умерших мечтаний, из всего самого грязного, низкого и мерзкого и появилась жизнь, которую он вложил в свое творение. В Жюли. Бедняжка не виновата, что родилась на свет такой. В нее просто не вложили ничего доброго. Вы своим присутствием оживили ее, Тристан, но ненадолго. Увы.
Жюли двигалась, говорила, мыслила, и Кукольник думал, что этого вполне достаточно для того, чтобы его творение стало безупречным идеалом. Но кукла вышла ровно такой, какие чувства он в нее заложил: жадной, расчетливой, завистливой, тщеславной , хитрой, и ужасно бездушной.
Она совратила старика - о, похоже, он вложил в нее и свой едкий талант изворотливо и искусно лгать! - и он полюбил ее, как женщину, хотя знал, что она всего лишь бездушная кукла, любящая блестящие побрякушки.
Она и надоумила его зарабатывать огромные деньги, продавая живые сердца кукол…
Это был очень жестокий и страшный обман.
Девочка делала очередное живое сердце для куклы, а отец ее строгал саму куклу, огромную, в рост человека. Иногда это был ребенок, иногда - женщина, иногда - мужчина… Поэтому мне казалось, что он делал свою куклу долго, веками. На самом деле их было много, разных.
Кукольник находил богатые семьи, в которых недавно произошло несчастье, в которых умирал любимый родственник или молодая невеста. Он брался оживить их. Он изготавливал точную копию умершего, а в грудь вставлял сердце, живое, которое делала его дочь - тот самый оболганный, обокраденный Зеркальщик. Он разбивал маленьких друзей Софи, забирал их сердца, и вкладывал их в своих кукол и продавал.
А потом отец отнимал у дочери часть души, чтобы она все забыла и не могла никому рассказать об обмане и подлоге. И он думал, что мастерски замел следы, что не осталось никаких свидетелей, если б не одно «но»: куклы. Они на удивление окружающим не старели и не умирали. Более того - они вдруг начали вспоминать свое прошлое и болтать, что оживлял их вовсе не старик, а молодая девушка - Зеркальщик.
Это взволновало старика. Его тайна могла раскрыться, и само по себе это было бы полбеды. Самое страшное для него - это то, что он мог бы лишиться славы, а люди начали бы восторгаться не им, а его дочерью.
Этого он допустить не мог! Ему казалось, что лучше смерть, чем забвение и позор. Но только смерть он не себе готовил.
…Он тогда совершил первое убийство, хотя применимо ли к кукле такое понятие? Разбил одну болтливую бедняжку и украл ее сердце. Но кукол было много. И замолкала одна - тотчас же начинала говорить другая. Они говорили об обмане и подлоге.
Вот тогда Кукольник и его Кукла решили истребить все магические творения. Собрать все сердца.
Но Кукольник хотел закрыть им всем рты - а Жюли хотела иного. Она хотела жить, да и за себя опасалась. Вдруг создатель и ее приговорит? Он стал опасен для нее. Поэтому она выжидала момент, подыскивала способ избавиться от него.
Маленький паж, тот, что в шкатулке… именно он хранил всю историю, от начала до конца. Он помнил всех кукол по именам, он знал, какое сердце кому досталось.
После очередной пытки, долгой болезни и выздоровления он все рассказал мне, напомнил о каждом случае, когда отец со сладкой улыбкой являлся ко мне и говорил: «Ну что, Софи, готова ли ты сотворить чудо?», и о последствиях, что наступали после того, как я отдавала часть своей любви и души новому творению кукольника. Паж помог мне связать воедино мои странные болезни и потерю памяти. И я решила мстить за себя, за свой талант, на котором наживались мерзавцы, за свою изрезанную душу, за свое разоренное королевство кукол. Я ведь кукольная принцесса Софи, - она чуть улыбнулась. - Я заколдовала, спрятала мастерскую. Я призвала демонов, чтобы они охраняли оставшихся кукол и не выпускали отца из мрака. Он заслужил это наказание, он должен был бродить в темноте, в одиночестве, до конца своих дней! Но Жюли стащила у меня перстень, подчиняющий демонов, а я сама отрезала все свои воспоминания.