Глава 19

Наши отношения все больше запутываются

Идти с ним за руку приятно и странно. Так ходят официальные пары, а мы друг другу никто и вряд ли это изменится. На роль любовницы я не соглашусь, а место жены занято.

Никак не идут из головы его слова о сыне. Я знаю, что такое аутизм. Жаль мальчика, но ещё больше я сочувствую его родителям.

Моя Николь абсолютно здоровый ребёнок. Она открытая и эмоциональная, временами даже слишком, и это так круто! Общение с ней согревает и заряжает, дарит бесконечную радость. Наши объятия, щекотания, совместные игры, споры и даже маленькие ссоры — всё это наполняет мою жизнь истинным смыслом. Родители особенных детей лишены этого смысла, и мне искренне их жаль.

— Далеко твой дом? — вопрос Никиты прерывает невеселые мысли.

— Сразу за поворотом, — киваю вперед.

— Ты планировала идти одна через всю набережную? — качает головой. — Нельзя быть такой беспечной, София!

— Чтобы ты знал, я могу за себя постоять! В университете проходила курс женской самообороны и парочку приёмчиков помню. На твоё демонстрационное нападение не среагировала только потому, что мы знакомы. Скажи спасибо, что не отбила тебе яйца!

— Спасибо! — он звучно смеется. — Значит, ты у нас Сонька-каратистка! Помню-помню, как ты лупила воришку в Барселоне. — Смущенно улыбаюсь, а он шагает вперед и разворачивается лицом ко мне. — А помнишь, как мы целовались на той площади? Помнишь?

Спешно опускаю глаза. Я помню каждый наш поцелуй, начиная с первого у ворот дома его отца и заканчивая сегодняшним в туалете ресторана. И каждый из них мой любимый, но тот — самый-самый.

Мы шли к отелю и разговаривали. Немного поспорили. Я задумалась о том, что у нас с ним нет ничего общего и зря мы пробуем начать отношения. Поникла, а он заметил и поспешил всё исправить. Так неожиданно подхватил меня и так уверенно закружил, что я не смогла сдержать восторга. Запрокинула голову, раскинула руки в стороны и отдалась беспечному чувству свободы. А потом мы долго и красиво целовались.

— Повторим? — он наклоняет голову, стараясь заглянуть в глаза.

— Под ноги смотри! — шутливо толкаю его вперед.

— Повторим!

Не успеваю осознать, что это больше не вопрос. Мое тело мягко отрывается от земли, и пространство начинает вращаться.

Море, улица, пальмы, дома. Море, улица, пальмы, небо. Небо, небо, небо. Бесконечное, тёмное, звёздное… Я запрокинула голову.

— Лети, Птичка! — выкрикивает Никита.

Отрываю руки от его плеч и лечу.

Небо-звёзды, небо-звёзды, звёзды-глаза, его губы…

Мы целуемся иначе. Осторожно и нескладно. Одними губами. Не страстно и несмело, как будто неумело. Урывками сцепляемся взглядами. Оба думаем во время поцелуя, каждый о своём.

Я думаю, что в нём больше нет той внутренней свободы, поэтому мне с ним так тяжело. О чём думает Никита, расшифровать не получается, но смотрит он с грустью.

— Глупая идея, — шепчу и отстраняюсь. — Дважды в одну реку не войти.

— Но попробовать стоило, — вроде бы шутит, но получается невесело.

Мы идём дальше. За руки больше не держимся. Молчим. Каждый снова думает о своем.

Я думаю, что напрасно в первый же день не рассказала ему правду. И о наших отцах, и о нашей дочке. С каждой совместно проведенной минутой сделать это становится сложней. С каждым разговором наши отношения все больше запутываются.

Весь день я уговаривала себя перестать анализировать события прошлой ночи, но то и дело мысленно возвращалась на виллу.

Поведение Никиты никак не укладывалось в рамки нормального. Если бы подобное сотворил Даниэль, утром я заявила бы на него в полицию. Выкрасть человека, закрыть и удерживать — так делают психопаты. Но Гордиевский точно не из них. Он испытывает болезненную потребность находиться рядом со мной, но при этом постоянно злится. Явно винит себя за случившееся три года назад и страдает от этого.

Быть подлецом неприятно. Но если ты обидел плохого человека, морально легче. Именно поэтому он обвиняет меня черт знает в чём. Я поняла это только сейчас.

Весь день я тоже злилась. На него, на себя, на ситуацию, в которую мы вместе попали. Особенно, когда увидела его с женой и сыном. Решение пойти на вечеринку приняла на эмоциях и точно пожалела бы, не случись этот спонтанный разговор на пляже. Он многое прояснил.

У своего подъезда останавливаюсь. Никита осматривается по сторонам.

— Хороший дом.

— Отличный, — подтверждаю. — У комплекса своя территория с бассейном и детской площадкой. Тихо и пляж рядом, и в черте города. Всё рядом. Очень удобно…

Он несколько раз кивает и еще раз осматривается. Вздыхает. Улыбается. Опять вздыхает. Пауза затягивается. Нервно покашливаю и благодарю:

— …Спасибо, что проводил.

Наклоняется и легонько целует в щеку.

— Береги себя, — звучит так, словно мы расстаёмся надолго, и разворачивается.

У меня по спине холодок пробегает. Сейчас он уйдёт, и неизвестно, когда мы снова встретимся и сможем поговорить с глазу на глаз.

— Хочешь чаю? — спрашиваю спешно — он и шагу ступить не успел.

Поворачивается медленно. Слишком медленно. Я успеваю пожалеть, что предложила. Как правило, ночное приглашение на чай предполагает бонусом совместный утренний кофе. Это такой промо-пакет: два в одном. Но я приглашаю на другой чай. На тот, под который разговаривают.

Вот только чая у меня в доме нет. Совсем.

Гордиевский ловит мой взгляд. Знаю, он у меня сейчас растерянный.

— Ты ведь не надеешься, что я откажусь?

— Удивлена, что не напросился, — парирую и открываю дверь в парадное. — Мне показалось, на пляже мы не договорили. Вернее, говорил только ты, а мне тоже есть что сказать. Не против пообщаться по душам?

Соглашается коротким кивком, и мы входим.

Моя квартира на третьем этаже. Обычно я поднимаюсь на лифте, но сейчас сворачиваю к лестнице. По классике, за поздним приглашением на чай следует страстная прелюдия в лифте. Этой жуткой пошлятины случиться не должно. Мы поднимаемся ко мне, чтобы поговорить. И точка.

Я намерена сказать Никите правду о Николь. Надоело чувствовать себя двуличной и бояться, что узнает случайно. А ещё я устала от его унизительных обвинений. Я не ветреная девица, прыгающая из койки в койку, которой он меня считает. Узнав о дочке, он поймёт, как сильно ошибался.

— Давно тут живёшь? — спрашивает Гордиевский, проходя в небольшую гостиную, объединенную с кухней.

Вернувшись от него накануне, я на нервах разобрала все коробки, но комната всё равно выглядит необжитой. Из мебели в ней только стол и стул.

— С прошлых выходных, — отвечаю честно, набирая чайник.

Он выходит на балкон. Я открываю кухонный ящик и достаю две чашки. Свою с сердечком и Николькину с единорожкой. Других у меня нет.

— Хороший вид, — комментирует с балкона.

— С твоим не сравнить, — бубню под нос.

Он не слышит.

Чайник закипает, Никита возвращается.

Снова открываю кухонный ящик и переставляю в нем баночки и коробочки. Чая у меня нет и не было, но я создам видимость, что закончился.

Никита подходит ближе, останавливается в метре от меня. Рассматривает. Спину и затылок начинает покалывать.

— У меня нет чая, — говорю, резко развернувшись.

— Это означает, что мне нужно уйти?

Не знаю, что ответить. Рот открыла и ресницами хлопаю. Точно не хочу, чтобы он уходил. Он это считывает.

— Согласен на кофе…

Мотаю головой.

— …А что есть? — не сдаётся. — Я открыт для предложений!

— Ромашка в пакетиках.

Морщит лоб и вздыхает.

— Я очень хочу остаться и поговорить с тобой по душам, София, но от ромашки вынужден отказаться. У меня аллергия на сложноцветные. Может, ты меня покормишь? Какой-то я голодный. На вечеринке есть совсем не хотелось.

С готовностью киваю, иду к холодильнику и вспоминаю, что так и не заехала в супермаркет за продуктами. Из еды у меня только начатый несладкий йогурт и кусок подсохшего сыра.

Оборачиваюсь и виновато улыбаюсь.

Заглянув в холодильник из-за моего плеча, Никита хмыкает и растягивает губы в вежливой улыбке:

— Стакан воды подойдёт, можно просто из-под крана. Лучше со льдом, если он есть, конечно.

— Не уверена, — улыбаюсь в ответ.

Вот-вот мы оба рассмеёмся.

Открываю морозильник и — о чудо! рядом с пустой лёдницей лежит пакетик замороженных равиоли с мясом индейки. Когда я перевозила вещи из отеля, наш детский повар всучила их для Николь.

— Будешь детские пельмешки? Они быстро варятся и гипоаллергенные. В них точно нет сложноцветных! — мой голос звучит ликующе.

Я уже примерила на себя звание худшей хозяйки в жизни Гордиевского, но равиоли спасли ситуацию. А с несладким йогуртом они вкусней, чем со сметаной, кстати.

Пока закипает вода, мы стоим на балконе. Смотрим на темную гладь моря и по очереди вздыхаем. Никто не рискует начать диалог.

— Потрясную вечеринку организовали твои друзья, — захожу издалека.

— Теперь и твои. Вы с Ариной подружились, со слов Гарика.

— Мы не так много общались, чтобы стать подругами, но у нас с ней много общего.

— Давно заметил.

— Они знают, кто я? Знают о нас в прошлом?..

Кивает.

— …Тебе не кажется, что это некрасиво по отношению к твоей жене? В какой-то момент вечеринки я поймала себя на мысли, что все вокруг знают о нас. За спиной у Юли шушукаются, но в глаза ей улыбаются. Так подло…

Он не дает закончить:

— Не кажется. Во-первых, о нас знают только Белецкие и, возможно, догадывается Тимур. Никто из них не станет шушукаться, поверь. Во-вторых, Юля вовсе не несчастная овечка, какой ты пытаешься её представить. С чего бы тебе за неё переживать? С ней тоже решила подружиться?

— Нет, с ней у нас нет ничегошеньки общего.

Если сейчас добавить «кроме отца наших детей», пельмени можно не варить. Миссия ночного чая будет считаться выполненной.

Но я не стану сообщать ему о дочке вот так — между прочим, в разговоре о его жене.

На плите закипает вода, и я иду забрасывать пельмени.

— Ммм, как вкусно! — спустя несколько минут мычит довольный Гордиевский, за обе щеки уплетая детские равиоли, приправленные йогуртом и щедро посыпанные смесью перцев.

— Острое не может быть невкусным, иначе оно недостаточно острое, — подхожу и двумя пальцами беру один пельмешек.

Жую. Острый настолько, что глаза слезятся.

— Стопудово! — подтверждает Никита с полным ртом.

— Так говорил мой папа, — вздыхаю.

После курса психотерапии я вспоминаю папу с грустью, а не с болью и обидой, как раньше. Глядя на Гордиевского, грусть снова трансформируется в боль.

Как рассказать ему о наших отцах? И надо ли?

Съев пельмени, Никита оживляется. Принимается вспоминать вечеринку: кто в чём пришел, какие были конкурсы, кто как плясал на танцполе и на столах. Называет незнакомые имена. Я не успела познакомиться со всеми и не всегда понимаю, о ком речь, но слушаю с улыбкой. Вечеринка и вправду получилась зачётной.

Внезапно чувствую, как тяжелеют плечи. Смотрю на часы — четыре пятнадцать утра — немудрено, что усталость навалилась. Третья ночь подряд без сна. Третья ночь рядом с ним.

По ощущениям, мы не расстаёмся несколько недель. Слишком эмоционально и насыщенно событиями. На лицо явный передоз Гордиевским, а мне всё равно хочется быть рядом с ним. Это зависимость, и она прогрессирует.

— Никит, мне нужно сказать тебе что-то очень важное, но лучше сделать это на свежую голову. Сейчас очень устала и хочу спать, — признаюсь, глядя на него посоловелыми глазами. — Извини, кажется, я переоценила возможности своего организма.

— Пообедаем завтра?

— Хорошая идея. Созвонимся, — тру глаза.

Они слипаются. Хорошо, что стою. Сидя уже заснула бы.

— Тогда я вызываю такси? — достает из кармана телефон.

Не понимаю, почему он спрашивает. Надеется, что предложу остаться? Ну уж нет!

— Я пойду, — неопределенно взмахиваю рукой в сторону спальни. — Захлопни дверь, когда будешь уходить, если нетрудно.

— До завтра? — снова звучит как вопрос.

В ответ только угукаю и скрываюсь за дверью ванной. Как бы ни хотелось спать, макияж надо смыть.

Когда выхожу, Никита всё еще сидит за столом и копается в смартфоне.

— Сладких снов тебе, Птичка, — говорит, взглянув мельком.

— Пока, Ники.

Я захожу в спальню и падаю на кровать. Засыпаю, как только голова касается подушки.