Глава 22

— Вы бы еще в шесть утра пришли, молодой человек. Все пациенты на процедурах в такое время. — Недовольно выплюнула худая, как жердь, девушка-медсестра и взглянула на меня чуть ли не как на преступника. Поджала губы и демонстративно отвернулась, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Поправила маленькую несуразную елочку, украшенную блестящим жиденьким дождиком, и с деловитым видом уставилась в журнал.

Мне некогда было ждать часов приема, я в девять должен был быть на работе, так что мне не оставалось ничего иного, как вытащить из пакета купленную для Полины шоколадку и молча подсунуть девушке под журнал, который она бесцельно листала, перебирая тонкими пальцами. Заметив подношение, медсестра окинула меня критическим взглядом за толстыми линзами очков, и скривилась.

— Это что, взятка?

Я едва сдержал себя, чтоб не прыснуть. Взятка. Будто она какой-то великий чиновник. С трудом нацепив на лицо некое подобие любезной улыбки, я поспешил ее успокоить.

— Ну что вы, девушка. Это просто… эм… презент. Новый год же скоро. — Выдал я, заставляя себя приветливо лыбиться. — С наступающим.

Девушка вздохнула, но заметно смягчилась. Неторопливо перелистнула страницы и сказала:

— Двести четырнадцатая. Прямо и направо. — Назвала номер палаты, махнув в сторону рукой, и я, криво усмехнувшись и поблагодарив, тут же поспешил в нужном направлении по увешанному мишурой и безвкусными бумажными снежинками коридору.

Но подойдя к двери, вдруг растерял всю свою прыть. Стушевался. Внутри набежало странное волнение, и я даже не знал, чем оно было вызвано. Возможно чувством стыда? Мне действительно было стыдно, и мне действительно было жаль, что по моей вине Полина оказалась в этих стенах. Да еще и в канун нового года. Я был очень виноват. Очень. Наверное, поэтому я волновался и переживал, не зная, как теперь спокойно смотреть в глаза моему Пришельцу.

Взглянул на часы. Время поджимало, мяться и тупить было совсем не к месту.

Переведя дыхание, заставил себя собраться с силами, дернул дверь и вошел. Палата оказалась пуста. Очевидно, Полина была на тех самых процедурах, что упоминала медсестра. И вышла она, скорее всего, совсем недавно: на тумбочке стояла все еще горячая чашка чая, над которой вверх поднимался пар, на подушке валялся телефон с наушниками, из которых едва слышно доносилась музыка (а разве можно при сотрясении слушать музыку?), чуть ниже лежал развернутый альбом и карандаш.

Я потоптался на месте, не зная, как правильнее было бы поступить: подождать снаружи или остаться здесь. И уже было решил, что верным было бы дождаться Полину в коридоре, когда взгляд зацепился за рисунок, изображенный в альбоме. Зацепился всего на долю секунды, боковым зрением, я даже не успел ничего понять, но что-то такое смутное, неосознанное трепыхнулось внутри, подталкивая меня, дергая, словно беспомощную рыбу, попавшуюся на крючок, и я, тихо прикрыв дверь за спиной, сделал шаг к кровати.

А то, что было дальше, я помню плохо. Я просто сделал шаг и будто провалился в пропасть, на поверхности которой осталась только одна мысль, или даже не мысль, а скорее предчувствие, что этот момент станет переломным для нас обоих.

На листе свежий, еще незаконченный карандашный рисунок. Какой-то воин-гладиатор в длинной набедренной повязке, зафиксированной на животе широким кожаным поясом. Голый торс покрыт каплями пота и пятнами, то ли крови, то ли грязи: рисунок бесцветный, поэтому сложно сказать. Он твердо стоит на ногах, слегка склонившись корпусом вперед в угрожающей позе. В его правой руке меч с широким лезвием, в левой — металлический щит с четко прорисованным рельефом.

Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть детали. И… на меня будто ушат холодной воды выливают. А затем сразу же кипятком обдают. Сердце обрывается, скатывается куда-то вниз и снова вверх, как на американских горках. И тут же пускается вскачь, да лупит так, что ребра трещат. Я замираю, не в силах пошевелиться.

Твою мать…

В глазах гладиатора устрашающий блеск и азарт прошедшей битвы. На бесстрашном лице злобный оскал и множество шрамов. Моих шрамов! Его левый глаз сильно провисает вниз, нижняя губа разделена пополам широкой рваной полоской рубца.

Его лицо… это лицо…. Это мое лицо!

На секунду мне кажется, что я разучился дышать. Меня подсекло, пробило так остро, что не вздохнуть, ни пошевелиться, ни сглотнуть тяжеленный ком — буквально огромный кусок свинца, застрявший в глотке.

Я переворачиваю лист и вижу на нем точно такой же рисунок, лишь с незначительными отличиями. Перелистываю еще раз — и снова то же самое. Снова и снова. Гладиатор. Я. Это я. Везде я. Я листаю дальше, мои руки буквально ходуном ходят от волнения и непонимания, когда вдруг…

— Игнат? — Голос за спиной заставляет чуть ли не подпрыгнуть. Я бросаю альбом, будто это орудие преступления, за которым меня внезапно застукали.

Резко поворачиваюсь. И, о Боже… Я думал, что сдох, когда увидел чертов рисунок. Но нет. Я сдохну сейчас. Вот прям в эту секунду. Потому что мое сердце больше не бьется. Не перегоняет кровь. Оно стоит, как сломанный механизм, пока я скольжу взглядом по фигуре девушки.

Твою мать. Ее тело. Его слишком много. Слишком много открытых участков. Я никогда не видел ее настолько… голой. Короткие хлопковые шорты и тонкая футболка, не скрывающая отсутствие нижнего белья под ней.

В моем горле пересыхает и дерет, будто кто-то прошелся по нему наждачкой. Какого черта? Какого черта она так одета? Или раздета?.. Твою мать. Какого черта она так красива?

И блядь… какого черта она рисует мое уродливое лицо в своем чертовом альбоме, на каждом чертовом листе???

— Что ты здесь делаешь? — Полина бросает взгляд на упавший альбом, на ее лице на мгновение появляется смущенное выражение, но быстро пропадает. Она проходит мимо меня, так близко, что я на секунду чувствую тепло ее тела и запах геля для душа, поднимает альбом, закрывает и кладет на кровать. Смотрит на меня своими невероятными глазами, заставляя мое сердце молотить в груди как ошалелое, будто на грани обширного инфаркта.

— Я просто… — Голос у меня такой, будто я два часа подряд орал речевки на стадионе. Закрываю рот, так ничего и не сказав. Не хочу, чтобы она слышала этот мой голос. Голос, разворачивающий меня открытой книгой.

Молча протягиваю пакет с фруктами. И мне кажется это так тупо. Тупые фрукты. Тупой пакет. И я тупой. Стою и тупо пялюсь, буквально пожираю глазами оголенные ноги, бедра, шею. Плечи, и появившиеся вдруг на них мурашки. Грудь… Взгляд сам цепляется за торчащие под футболкой соски, прилипает, будто гвоздями приколоченный. О Боже. Шумно сглатываю. Не смотри туда, придурок. Отвернись. Отведи глаза.

Полина будто чувствует, хотя, что тут чувствовать, она прекрасно видит этот тупой, голодный взгляд, и как-то вся сжимается. Складывает руки на груди, прикрываясь, и я наконец перевожу взгляд выше. Ее щеки окрашивает смущенный румянец, она стыдливо опускает глаза, и быстро протянув руку, берет пакет из моих рук. Затем так же быстро, бросив пакет на тумбочку, забирается с ногами в кровать и, накинув покрывало, заворачивается в него как в плащ.

— Спасибо… за… — Говорит тихо, кивая на пакет, а затем поднимая на меня глаза.

— М-м. П-поправляйся… — Неразборчиво мычу я, думая лишь о том, что мне нужно поскорее отсюда свалить. Потому что, несмотря на то, что девушка спряталась в коконе своего покрывала, в моей голове стоит одна и та же картина, и будто измываясь без перерыва, действуя и действуя мне на нервы, да и не только на нервы, никак не желает переключаться. Заставляя меня думать лишь о том, как бы поскорее убраться от этих пронзительных голубых глаз, от этого тяжелого глубокого взгляда, и одновременно с этим желая абсолютно противоположного. Ох, как же сильно желая… — Да… мне надо идти… я завтра…. завтра зайду. — Выдаю я на выдохе, и пулей выскакиваю из палаты, стараясь как можно менее палевно поправить ширинку на ходу.

Отчаянно надеясь, что девушка не заметила моих примитивных реакций.

Всей душой надеясь, что сердце дало перебой бесшумно, а не громыхнуло взрывом на всю комнату, выдавая меня с головой.