Глава 25

Я смотрела на мнущегося передо мной Тимура и осознавала, что совершенно перестала понимать себя. Ведь это же почти та самая моя хрустальная мечта, лелеемая на протяжении последних скольки, десяти или больше лет? Вот Тимур, вот цветы в его руках, вот практически мольба в его глазах, вот те самые слова, которые мне так хотелось услышать еще буквально три недели назад. Да что там хотелось — до воя, до вопля, до слез желалось услышать эти самые заветные: «Полька, я был такой дурак, прости меня!»

— Тим, а можно проще и без вот этой вот… — я покрутила в воздухе руками, — драмы. Я устала, как скотина, честно. Длительный перелет, смена часовых поясов, смена климата, сам понимаешь.

— Да, да, конечно. Я просто… Просто много понял за время нашей вынужденной… э-э-э… разлуки. И очень рад тебя видеть. Просто жутко рад. Наконец-то ты вернулась. Значит, теперь у меня… у нас все будет хорошо. — Мой старый друг, в которого я была влюблена так глупо и безнадежно, нервно потоптался у порога. — И что, даже чаем не угостишь? — как-то жалобно проблеял он.

Слушайте, ну я не виновата, что он именно проблеял. Как-то так по-идиотски протянул вот это вот «ча-а-а-ем» — будто козленочек, просящий у сестрицы Аленушки водицы напиться. Капец. И вот от этого у меня кружилась голова и трусились руки?

Боже! Да я просто клиническая идиотка!

— Тим, кончай придуряться и строить из себя самого обиженного в мире козленка, — не выдержала и рявкнула я. — Я больше тридцати часов на ногах. Отвали со своим чаем. За цветы спасибо. Все остальное — завтра, когда высплюсь. Адьё.

Выхватив из его рук так и не отданный мне букет грустных тюльпанов, я захлопнула дверь и задвинула со злостью дверной засов. Нехрен. А то еще припрется с утра пораньше типа на завтрак. С учетом того, что я когда-то сдуру дала ему запасные ключи от своей квартиры, он вполне мог. А я сейчас хочу только одного — спать. Два, нет, три дня, нет, чего уж мелочиться — буду спать всю неделю, раз уж последнюю практически не спала. Но там и грех было спать — надо было успеть хапнуть своего. А сейчас можно и оттянуться в любимой кроватке, под любимым пуховым одеяльцем, в которое я куталась круглый год, на любимой подушечке, обняв ее обеими руками и уткнувшись в нее носом — поза, в которой я спала только дома, потому только одна единственная в мире подушка, сделанная еще моей бабулей, так пахла — высушенными «на зиму» лекарственными травами, домашними булочками, бабулиным абрикосовым вареньем и топленым молоком. Какую бы наволочку после какого бы стирального порошка я ни надевала на эту подушечку, она всегда пахла именно так — моим счастливым детством.

Я написала родителям эсэмэску о том, что уже добралась до дома, что уставшая и что буду высыпаться очень и очень долго, лайкнула очередную сейшельскую фотку Ланки в инсте и завалилась дрыхнуть. Но сон, как назло, не шел. Перед глазами стояло лицо Каспера, с которым прощалась Ланка. Всегда такой живчик и весельчак, балагур и просто славный парень, Каспер стоял с побледневшим лицом, со стиснутыми до желваков челюстями и зажатыми в кулаки ладонями. Даже обнимая подругу перед тем, как усадить в такси — она не разрешила ему везти нас в аэропорт — он не смог их полностью разжать.

— Лана, почему ты мне не веришь, конфетка моя?

— Солнце мое, я тебе верю, честно. Но давай не будем в сотый раз повторять одно и то же. Это все ваш воздух напоен какими-то… — она покрутила руками, подбирая слово, — флюидами. Здесь все девушки кажутся прекрасными и необыкновенными. Да и мужчины тоже. А вдруг не ты ошибаешься, а я? А вдруг это мне показалось, что ты и есть тот единственный и неповторимый?

— Значит, ты меня не любишь? — с несвойственной горечью произнес мужчина.

— Сейчас думаю, что люблю. Вот прямо больше жизни. Но… Просто потерпи. Всего месяц. Разве это долго?

— Я готов ждать тебя сколько угодно, — упрямо покачал он головой.

— Сколько угодно не надо, — печально улыбнулась Лана и очень нежно погладила его по щеке. — Месяц. Если я через месяц не позвоню тебе, значит… Значит, ошиблась я.

— Это несправедливо. Ты лишаешь меня возможности за этот месяц еще больше влюбить тебя в меня, заставить… нет, убедить в том, что между нами все по-настоящему.

— Я даю нам обоим время выдохнуть и разобраться в наших чувствах.

— Я уверен в своих. Лана…

— Месяц, Каспер. Всего тридцать дней.

— Это будут самые долгие тридцать дней в моей жизни. До свидания, любовь моя. Я дождусь тебя. — Он стиснул Лану, наверное, до хруста в ребрах, а потом резко отпустил и отступил на шаг. — Уезжай прямо сейчас, пока я не передумал и не связал тебя.

— Прощай, Каспер. Спасибо тебе за все, — прикоснулась я к его плечу.

Он невидящим взором уставился на меня и через силу улыбнулся.

— До свидания, Полья. Прошу тебя, напоминай Лане обо мне каждый день.

— А ты не говори Марку обо мне ни слова, — кивнула я в ответ и захлопнула за собой дверцу машины.

В аэропорту, в зале ожидания, Ланка ревела белугой на моем плече. Да так, что полицейские несколько раз подходили и интересовались, все ли в порядке с мисс. На что я успокаивающе махала рукой и отвечала, что мисс невыносима мысль о расставании с этим чудесным местом и его чудесными жителями — самыми гостеприимными и доброжелательными на всем белом свете. Полицейские улыбались и приглашали приезжать еще. Как можно чаще.

Вот уж сомнительно.

Не знаю, как там Лана, но я точно больше не собиралась посещать то место, где прошла самый успешный в моей жизни курс излечения от любви.

Следующие несколько дней прошли в каких-то незначительных хлопотах по дому: разбирала чемодан, перестирывала вещи, прибирала квартиру после почти трехнедельного отсутствия, но самое главное — я писала. Писала как никогда в жизни. Кто понимает — оценит: по тридцать-сорок тысяч знаков в день. Слова рвались из меня сами. Я еле успевала записывать их. Будто кто-то невидимый сидел рядом и шептал их прямо в ухо. Шептал хриплым мужским голосом, требуя от меня лишь одного — успеть переложить их на бумагу. Мне не надо было мучительно выстраивать сцены в голове, они стояли перед глазами как живые, я будто осязала те прикосновения, которые доставались моей героине, чувствовала тот мускусный запах: смесь упоительных ароматов легкого морского бриза, свежих льняных простыней, успевших пропитаться потом, и разгоряченного мужского тела надо мной. Нет, нет! Над героиней, конечно.

Этот хрипловатый голос преследовал меня днем и ночью, нашептывая слова, которые я слышала, и те, которые хотела, хотела бы услышать, но которые наяву мне не скажет именно этот голос.

А Тимур настойчиво названивал. Практически каждый день, да по нескольку раз. То напрашивался в гости, то звал погулять, насладиться солнечными летними деньками в нашем вечно хмуром и пасмурном городе. Но я каждый раз находила какие-то поводы и причины отказаться. Я просто не хотела его видеть. Вот не хотела и все. До тех пор, пока одновременно с его звонком по телефону не раздался звонок в дверь.

— Полька, если ты мне сейчас же не откроешь дверь, я позвоню твоим родителям и попрошу их приехать. Потому что это ненормально — ты уже неделю не выходишь из дому.

— Откуда ты знаешь? — вяло удивилась я. — Я выхожу, э-э-э… в магазин за хлебом.

— Врешь. Открывай. Я соседку Лиду Палну спросил. Она сказала, что ты ни разу не высунула носа за эти семь дней.

С тяжким вздохом я поперлась открывать и уже возле самой двери метнулась обратно к рабочему столу, чтобы спрятать в ящик своего молчаливого собеседника и, полагаю, того самого Муза, что вдохновлял меня последние дни — силиконовую копию одной очень замечательной части тела одного очень эффективного доктора.

— Ну, привет наконец, лягушка-путешественница, — потянулся ко мне за поцелуем парень, едва переступив порог. — Я уже реально волноваться начал. Понимаю, что первые пару дней хорошо бы отоспаться и так далее, но неделю? — и он недоуменно вздернул бровь.

А я смотрела на него и пыталась вспомнить: от чего именно у меня совсем недавно так ёкало и замирало в груди сердце? Ну да, брюнет с карими глазами, в которых мелькают зеленые искры. Но с этим пунктиком я уже разобралась. Не цепляет больше. Ну, высокий и плечистый — тоже не отнять. Но так и голубоглазых блондинов подобной комплекции просто пруд пруди. А некоторые так даже и получше будут, пофактурнее. Что еще? Вот этот вот бархатный голос, в тембре которого так и сквозит обещание томных прогулок под луной? Ой, не. Таким голосом только про ключицы и пальчики вещать, а не хрипеть в ухо пошлости, от которых ты вся вспыхиваешь, как порох от поднесенной спички. И-и-и? И что, это все? Вот в этот вот внешний антураж я была влюблена?

— Полька, ну ты что такая примороженная? Ты же с югов только вернулась, загорела, блин, чуть не до черноты, поправилась вроде? Или мне кажется? Даже волосы немного выгорели на кончиках, надо будет подстричь, чтобы не портили общую картину. Да и загар этот пошлый, надеюсь, скоро сойдет. И ты опять будешь похожа на саму себя. И чего это ты дома разгуливаешь в мужской рубашке? Где тот спортивный костюм, который я тебе подарил на прошлое Восьмое марта?

— А какая я сама по себе? — задело меня его замечание о внешности. Хотя раньше я бы даже не обратила внимания на эти оценивающие нотки, лишь обомлела бы при мысли о том, что Тимка заметил некие изменения в моем облике.

— Ты удивительная, Полька. И именно об этом я и хотел бы с тобой поговорить. Только… — он странно замялся, не зная куда девать взгляд, который, как я заметила, то и дело сползал на мои загорелые «до черноты» коленки, выглядывающие из-под полы белоснежной льняной рубахи — еще один сувенир, который я без спроса утащила из домика на берегу Индийского океана.

— Ну пойдем. Поговорим, — я кивнула в сторону кухни и, не дожидаясь, против обыкновения, пока Тимур разденется и обует «свои» тапочки, купленные специально для него, двинулась вперед ставить чайник.

— Полина, я давно думал об этом, но все никак не получалось оформить мысли в…

— Ты мне сперва скажи, как идут дела с подготовкой к свадьбе, — доброжелательно спросила я, выставляя на стол вазочку с его любимыми конфетами, которые обычно не переводились у меня, но сейчас скромно прятались в куче банальных сушек, которые Тим терпеть не мог, а я обожала, но вечно прятала, чтобы не разочаровать его своим деревенским вкусом.

— Э-э-э, понимаешь, тут такое дело… Свадьбы не будет.

— Сочувствую, — без капли сочувствия в голосе произнесла я. — Тебе зеленый или черный?

На несколько секунд на кухне воцарилась тишина. Я даже оглянулась, чтобы проверить, на месте ли Тимур. А нет. На месте. Сидит практически с выпученными глазами, смотрит так, будто впервые видит.

— Зеленый, пожалуйста. Полина, я хотел сказать, что не будет свадьбы с Аделаидой. — Боже, ну и дурацкое имечко у его невесты! Бывшей, как оказывается. — Но я очень надеюсь, что будет другая свадьба.

— И что, следующей невесте тоже нужна моя помощь в подготовке? Платьице подобрать? Макияж посоветовать? Девичник предсвадебный организовать? Или, может, вообще — свечку подержать в первую брачную ночь? — Я небрежно плюхнула перед ним огромную кружку, из которой торчал хвостик заварного пакетика зеленого чая. Хотя я прекрасно знала, что он не любит ни огромные кружки, ни завариваемый из пакетиков чай. Ну, пусть капризничает в другом месте. А мне просто в одночасье надоело угождать человеку, которому мои старания были по фигу.

— Полина, ты сама не своя, — нервно пробормотал друг, охватывая большими ладонями горячую кружку.

— Так давай, друг мой Тимур, вернемся еще раз к началу нашего разговора — какая я сама по себе, сама в себе? Удивительная — это я уже поняла. А еще? Безотказная? Вечно заглядывающая тебе в рот? Вечно прикрывающая перед твоими родителями твои проказы и проделки? Берущая их на себя, потому что «ты же девчонка, и мелкая к тому же, тебя не накажут»? Готовая выслушать тебя и о твоих проблемах днем и ночью?

— Ну зачем ты так? — вскинул он на меня взгляд, от которого раньше я бы поплыла и забыла бы все на свете. — Ты чуткая, верная, надежная, понимающая…

— Удобная, одним словом, — завершила я его мысль. — Ладно, это я все поняла. А сейчас-то от меня что надо?

— Слушай, как-то не так я себе представлял этот разговор. Но я все равно должен тебе это сказать. Вот. — Он вытащил из внутреннего кармана пиджака красную коробочку и нажал на кнопочку, позволяя увидеть лежавшее на бархатной подстилке колечко. — Выходи за меня замуж, Полин.

Я закрыла лицо руками, а плечи мои мелко затряслись.

— Ну ты что, Полин, а? Ну не плачь! Ну я знаю, что ты этого так хотела. Ведь хотела, да?

— Блин, ты дурак, Тим? — сказала я, еле сдерживая рвущийся смех. Немного истерический, не без того. Но все же смех, а не слезы. — Ты реально думал, что я не узнаю кольцо, которое ты дарил своей Анфисе…

— Аделаиде.

— Да хоть Аграфене! Ты совсем, что ли, дебил? Капец какой-то! А я ведь реально была в тебя влюблена многие годы, и если бы не… Короче, могла ведь и попасться в эту ловушку. Не, ну ты ведь после этого даже и другом не можешь моим считаться. Потому что пытался исподтишка использовать меня. В стотысячный раз. Чтобы прикрыть собственную задницу перед гостями, которых уже наверняка пригласили твои родители, да? Ты мне скажи, это вообще чья была идея заменить одну невесту на другую? Твоя или их? Они ведь тоже давно уже привыкли к тому, что Полька всегда выручит их охламона, прикроет его жопочку от справедливого возмездия.

— Поля…

— Пошел ты, Тим. Пошел ты со своим кольцом, со своим предложением, со своей дружбой и со всей памятью о том, какая я была непроходимая дура все эти годы.

Я выхватила у него из рук кружку и вылила все содержимое в раковину, расплескав все еще горячий напиток по полу в кухне.

— С тобой что-то произошло во время отпуска, — печально покачал головой Тимур, нехотя поднимаясь. — Что-то нехорошее, возможно. Но я подожду. Время еще есть.

— Вот и не теряй его, Тим. Авось найдешь другую покладистую и удобную. Такую, какой я была все это время. А ко мне больше не суйся, понял?

Захлопнув дверь за теперь уже бывшим другом, я сползла по стеночке и уткнулась лицом в натянутую на колени льняную рубаху.

— Да не буду я плакать! — рассвирепела я от призрачного аромата сандала и морской свежести. — Еще чего! Он просто не стоит моих слез. Не стоят. Оба.