19. Конни
Прекрасный день. Солнце стоит высоко в небе, ленивые облака играют в догонялки на ветру, вокруг царят звуки лета. Птицы наполняют воздух щебетом, стрекочут насекомые, а зелень повсюду будто взорвалась от позднемайской жары.
Оук-Хилл — настоящий рай. Может быть, в этом есть что-то предательское, но мне нравится. Слишком нравится, чтобы это отрицать. Место чертовски красиво.
Дом возвышается, как из иллюстрации к открытке: элегантный особняк в стиле Новой Англии, с широкой крытой верандой. Три этажа, балкон на втором, с которого открывается вид на бесконечную лужайку, уходящую за дом. Вход обрамляют огромные горшки с гортензиями, а голубой деревянный фасад и белые ставни создают идеальную картинку уюта и ухоженности. Здесь жили, любили и берегли.
Три поколения Томпсонов называли Оук-Хилл домом.
Газон раскинулся ярким, сочным ковром, зелень которого возможна только в самом начале лета, когда трава еще свежа и полна жизни. Лужайка плавно скатывается к могучим дубам, а их кроны взмывают высоко в небо. За деревьями поблескивает гладь озера, и между стволами я различаю эллинг25 и аккуратный причал.
— Идешь? — голос Габриэля выводит меня из раздумий.
Он стоит рядом с машиной, с одной сумкой в каждой из рук. Деловой костюм сменен на темно-синие брюки чинос и льняную рубашку на пуговицах, рукава на которой небрежно закатаны. Выглядит расслабленно. По-домашнему. Чертовски привлекательно.
— Уже иду, — отвечаю я, чувствуя, как каблуки проваливаются в густую траву.
В офисной одежде чувствую себя почти неуместно. Придется переодеться, как только представится случай.
Дорога сюда прошла под ритм голосa Габриэля, который, с легкой иронией и нескрываемым удовольствием, рассказывал о своем разветвленном семейном древе. Сейчас живых Томпсонов, кажется, больше, чем когда-либо было Коннованов. Тети, дяди, двоюродные, троюродные, родственники мужа, племянники, племянницы — и, конечно, бабушка Эдит.
— Она правит всеми нами, — сказал тогда он, и хотя улыбнулся, ясно было, что это не просто шутка.
Мы поднимаемся по ступенькам веранды, и меня сразу встречает его семья. Пожатие рук, вежливые улыбки, череда приветствий и, конечно, долгие, слишком уж любопытные взгляды. Томпсоны, судя по выражениям лиц, никогда прежде не слышали о Коннованах.
И вряд ли услышат снова. В конце концов, такие сборы случаются всего пару раз в году.
Габриэль кладет ладонь мне на поясницу, ненавязчиво направляя, пока мы двигаемся по кругу. Он на мгновение задерживается, чтобы помахать группе детей, которые с криками несутся к озеру, держа в руках сачки. Растрепанные волосы, грязные колени и звонкий смех кажутся самой живой иллюстрацией лета. Один из них бежит, сжимая в руке тающее мороженое.
Наблюдая за ними, я невольно думаю о племяннице и племяннике… детях Алека. Коннованы всегда были дружной, но маленькой семьей. Мы не устраиваем такие семейные обеды.
И я не могу вспомнить, чтобы когда-либо устраивали.
— Конни, — произносит Габриэль, привлекая мое внимание. — Это мой отец, Ричард Томпсон.
Я оборачиваюсь и замечаю мужчину, раскинувшегося на шезлонге. Простая черная бейсболка, солнцезащитные очки, которые он неторопливо снимает, открывая проницательные, цепкие глаза. Лицо чисто выбрито, и, хотя ему, вероятно, под пятьдесят, выглядит собранным и свежим. Как более зрелая, закаленная временем версия сына.
— Знаменитая Констанция, — произносит он, вставая со стула и задерживая на мне долгий, изучающий взгляд. — Добро пожаловать в Оук-Хилл.
— Спасибо, — отвечаю я, протягивая руку и одаривая его самой лучезарной, отточенной улыбкой. — Невероятно приятно наконец здесь оказаться. Габриэль так много о нем рассказывал.
— Правда? — взгляд Ричарда скользит к сыну, изучающий и чуть насмешливый. — Мы решили поселить вас в «Зеленую» комнату.
Габриэль кивает.
— Хорошо.
— Пит ушел за припасами для барбекю. Поможешь ему?
— Да, конечно. Буду рад помочь.
Ричард кивает и оборачивается ко мне.
— Итак, Конни, верно? Это твое полное имя или сокращенное?
— Сокращенное. Так проще.
Он легко касается моей руки, чуть сжимая локоть, будто обозначая границы нового знакомства.
— Если собираешься стать частью семьи Томпсонов, тур по дому — обязательная программа. Этот дом мой дед купил в достаточно преклонном возрасте. Потратил почти десять лет на его восстановление.
Габриэль бросает в мою сторону взгляд — смесь тихого раздражения и сдержанного веселья. Я закусываю губу, чтобы не выдать улыбку. Видимо, он слышал эту историю больше раз, чем мог бы сосчитать.
Ричард ведет нас по дому, вежливо, но с ноткой гордости указывая на мелкие детали. Останавливается у камина, показывая трещину над полкой.
— В 1928 году сюда ударила молния. Мы так и не заделали. Напоминание о том, что за высокомерие всегда приходится платить.
— После этого мы, Томпсоны, стали исключительно скромной компанией, — с легкой иронией добавляет Габриэль. — Никогда больше не склонной к диким амбициям.
Я не сдерживаюсь и смеюсь, но Ричард лишь вздыхает.
— Всегда шутник, сын мой. Ладно, давайте, покажу вам комнату.
Габриэль подхватывает сумки, и мы поднимаемся по широкой деревянной лестнице на второй этаж. Стены здесь украшены обшивкой, а на них аккуратно развешаны черно-белые фотографии в паспарту.
— Зал славы, — бормочет Габриэль вполголоса.
Я замираю возле одной из фотографий. Молодой Габриэль, едва ли старше двадцати. Я помню его таким. В руках держит огромный трофей, окруженный товарищами по команде, и его улыбка — настоящая, искренняя, без намека на маску. Он был счастлив. По-настоящему счастлив.
— Откуда это?
Габриэль собирается ответить, но его опережает отец.
— В свое время сын был очень одаренным спортсменом.
— Я знаю. Помню его. Он был лучшим.
— А дальше, увы, дело не пошло, — замечает Ричард и, толкнув дверь, впускает нас в комнату.
Гостевая спальня оправдывает свое название: стены оклеены обоями мягкого, зеленого, как мох, оттенка. Контраст белой обшивки и темный, вытертый временем пол создают атмосферу уюта и старинного достоинства.
В центре комнаты — аккуратно застеленная двуспальная кровать. Одна кровать.
— Чувствуйте себя как дома, — говорит Ричард, разворачиваясь к двери. — Я буду внизу.
Он уже почти выходит, но вдруг останавливается, глядя прямо на меня.
— Ах да, Конни?
— Да?
— Добро пожаловать в семью. Только, если можно, сведи корпоративный шпионаж к минимуму, хорошо?
Он произносит это с серьезным видом, но все же это должна быть шутка. Я улыбаюсь широко и легко.
— Постараюсь, обещаю.
Ричард задерживает взгляд еще на миг, потом усмехается собственной шутке и уходит, оставляя нас с Габриэлем наедине.
Габриэль с глухим стуком опускает сумки на пол.
— Игнорируй его.
— Он просто пошутил. Правда?
— По большей части.
Я захлопываю дверь и прислоняюсь к ней. Комната сразу кажется меньше, чем была минуту назад. Кровать, занимающая большую часть пространства, ощущается слишком реальной. Слишком тесной для нас двоих.
Габриэль молча роется в сумке, на удивление расслабленный. Видимо, не удивлен. Или хорошо это скрывает.
Я умею играть. Умею держать лицо. Перед публикой. Перед кем угодно. Мы оба сыграли эту партию за покерным столом. Тогда было весело… до тех пор, пока не стало слишком реальным, слишком близким к правде.
Но здесь не будет публики. Будем только я и он. Одна кровать. Одна ночь. Высеченное тело под тем же одеялом, что и мое.
Габриэль достает солнцезащитные очки, выпрямляется и оборачивается ко мне. Комната будто сжимается. Он смотрит долго, прищурившись, словно читает мысли. Мужчина всегда умел это делать — раздражающе легко.
— Паникуешь из-за кровати, принцесса?
— Конечно, нет.
— Конечно, нет, — с насмешкой повторяет он. — Потому что у тебя никогда не бывает нечистых мыслей о собственном муже.
Я закатываю глаза.
— Я могу быть профессионалом.
— О, я знаю. Это ведь именно то, кем ты всегда была, — он наклоняется ближе, понижая голос. — Расслабься хоть раз.
Я прохожу мимо, наклоняюсь к сумке, стараясь не бить слишком уж очевидной. Нужно срочно найти сарафан и сандалии, чтобы наконец избавиться от черного офисного наряда.
— Я умею расслабляться, — бросаю я.
— Докажи это, — отвечает он.
Уверенная, неторопливая манера его речи всегда выводила из себя. Габриэль знал, как залезть под кожу, как насмешливо поддеть, как одним тоном расшатать мою броню. Он делал это годами — и с каждым разом все эффективнее.
И я ненавижу, что это все еще работает.
Ненавижу, что все еще ищу его одобрения. Что нуждаюсь во внимании. Игра в покер должна была изменить правила. Я чувствовала его желание, ощущала возбуждение — все это должно было дать мне преимущество. Дать контроль.
Вместо этого все пошло иначе. Вместо власти — только хаос внутри.
Пальцы наконец нащупывают знакомую ткань: синий хлопковый сарафан. Я вытаскиваю его и поворачиваюсь. Габриэль все еще стоит у стены, спокойно, уверенно, с тем же выжидающим взглядом.
— Хочешь, чтобы я это доказала? — спрашиваю я и медленно тянусь к молнии на спине платья.
Его глаза чуть сужаются. Едва заметно. Но я это вижу. Чувствую этот момент — как застала мужчину врасплох. Восхитительное ощущение.
Я стаскиваю платье с плеч, давая тому соскользнуть вниз, оставляя его скомканным у талии. Под светом заходящего солнца кожа кажется теплее, а кружево нижнего белья — почти интимно личным.
Сердце колотится, будто вырываясь из груди.
— Конни… — произносит он, не отрывая взгляда от моего тела.
Желание в его глазах такое же явное, как было в ту ночь, когда эрекция упрямо выдавалась сквозь брюки.
Я сбрасываю платье окончательно и остаюсь в одном нижнем белье. Часть меня хочет укрыться, спрятаться, отвернуться. Но другая — сильнее. Другая наслаждается властью, вниманием, триумфом. И им. Габриэлем Томпсоном.
Он жадно скользит взглядом вниз — от лица к шее, к груди, к животу, к бедрам, замирая у кружева на трусиках.
Кожа горит.
— Надеюсь, я не причинила тебе слишком много боли той ночью, — говорю я, медленно поднимая сарафан и надевая его. Лямка за лямкой. — Говорят, это неприятно… когда мужчина уходит неудовлетворенным.
Я бросаю взгляд вниз, на его пах, и ухмыляюсь.
Габриэль остается неподвижен, но руки невольно сжимаются в кулаки.
— Я не был неудовлетворенным, — отзывается он глухо.
Что? Мозг тут же подбрасывает картинку: а с кем? Неужели с кем-то другим, в ту ночь? Я же была там, я бы знала. Ублюдок.
Я тянусь за молнией, но не дотягиваюсь. Он замечает это и молча преодолевает расстояние между нами. Я поворачиваюсь спиной и замираю, позволяя застегнуть платье. Его пальцы скользят по коже — медленно, почти нарочно.
А затем он наклоняется к самому уху и, едва касаясь дыханием, шепчет:
— После игры в покер пришлось дважды подрочить, чтобы уснуть. Все это время я думал о тебе.
Во рту пересыхает. Я представляю его — растянувшегося на кровати, в темноте, с рукой, стиснутой на собственной эрекции. Какое у него было выражение лица? Напряженное? Глаза зажмурены? Стоны глухо подавлены в подушку?
— Правильно, — голос возвращает меня к реальности. — Приятно знать, что я тебя хочу?
— Да, — вырывается на выдохе.
Это правда. Голая, беззащитная, простая. Я не могу больше ее прятать.
Мужчина ведет руками по моим обнаженным плечам, и кажется, что кожа дрожит под его прикосновениями.
— Скажи, что тоже хочешь меня, — просит он.
Я закрываю глаза.
Не могу. Потому что если скажу — все рухнет. Вся дистанция, ложное равнодушие, фальшивая безопасность. Все.
Желание делает все слишком сложным.
А когда брак себя изживет — будет невыносимо больно.
— Нет, — шепчу я.
Он молчит, а затем медленно убирает руки и отходит на шаг.
— Ты лжешь, Конни.
Я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза.
— Разве не в этом все и дело? В нас? В лжи.
Габриэль замирает, прищуриваясь, но взгляд не отводит. Не знаю, что именно он там видит, но наконец выдыхает.
— Я буду внизу.
Он выходит и закрывает за собой дверь.
Я стою одна, с рукой, прижатой к бешено бьющемуся сердцу. Каждый раз, когда пытаюсь перехватить инициативу, поднять ставки — он парирует.
Совсем скоро я сдамся.