31. Габриэль

Грипп у Конни прошел быстро. На следующий день она уже работала из дома — и настояла, чтобы я пошел в офис. Но при этом улыбалась.

В «Томпсон Интерпрайзес» царило хорошее настроение, что само по себе вызывало беспокойство. Сделка с фирмой из Лас-Вегаса, партнерство с которой началось после командировки туда, набирала обороты, и я стоял у ее руля. Это означало череду бесконечных встреч и звонков — но именно так я предпочитаю работать. Телефонные переговоры лучше, чем бесконечные цепочки писем.

Когда день, насыщенный задачами, наконец заканчивается, я возвращаюсь домой и застаю Констанцию, прислонившуюся к кухонному острову. Листающую что-то на телефоне. Судя по одежде, она тоже только вернулась с работы: блузка заправлена в серую юбку-карандаш, каблуки, собранные в хвост волосы.

Она выглядит профессионально — так, как я ее всегда знал. Целеустремленной, собранной. Но теперь знаю и другую сторону Конни — ту, что смотрит старые фильмы, уткнувшись мне в колени.

С тех пор как закончил юридический, я ни с кем не жил. Даже через миллион лет бы не подумал, что первым человеком, с кем это произойдет, станет Констанция Коннован.

И, надо признать, вовсе не жалуюсь.

Она поднимает глаза и улыбается — мягко.

— Привет.

— Привет.

— Я как раз собиралась заказать еду. Хочешь?

— Да, умираю с голоду. Что ты выбрала?

Она наклоняется над кухонным островом, упирается локтями в мраморную столешницу. От этого движения ее тело плавно изгибается — и я вспоминаю, как та выглядела в той же позе, только не здесь, а над диваном. Желание приходит быстро, остро.

— Мне нравится одно тайское место, — говорит она.

— Настроена на острое?

— Думаю, да, — ее глаза блестят, и в них вспыхивает знакомая озорная искра. — А ты?

Я обхожу стойку, встаю рядом.

— Определенно.

— Тогда закажу самое острое из меню.

— Два.

Она усмехается и берет телефон. Я наблюдаю за ее пальцами, скользящими по экрану, а потом провожу ладонью вдоль позвоночника, легко касаясь ткани на спине. Прослеживаю линию юбки, а затем скольжу ниже, касаясь округлостей под поясом.

Конни хихикает.

— Что ты делаешь?

— Просто здороваюсь, — шепчу я и наклоняюсь, целуя ее в шею.

С тихим выдохом она кладет телефон на столешницу.

— Еда будет через двадцать минут.

— Целая вечность, — говорю я.

Конни поворачивается ко мне, прищуриваясь.

— Я написала в примечании: «Пожалуйста, сделайте по-настоящему остро».

Я откидываю голову Конни назад и касаюсь ее губ своими.

— Давай, принцесса.

Она целует меня в ответ. А через двадцать минут мы уже сидим за кухонным столом, уставленным коробками с едой на вынос. От одного только аромата слегка щиплет глаза.

— Ну что, — говорит она. — Пора пробовать.

Я тянусь за карри. Улыбаюсь. По-детски, но в этом весь наш стиль — мы всегда соревновались. Даже в мелочах.

— Как работа? — спрашиваю я.

И вижу, как она загорается. Пока накладывает себе еду, рассказывает о грядущей конференции и проекте, который ее захватил. Я слушаю, рот слегка обжигает.

— Но, — говорит она, — я все еще злюсь на Алека из-за сделки с «Никуром».

— А, то самое приобретение, с которого тебя сняли?

— Да.

— Он поступил несправедливо.

— В этом не было необходимости, — говорит она, разрезая кусок курицы. — Заключительные переговоры уже на следующей неделе, и я — единственная, кто в курсе всех нюансов. Если бы мой уход действительно шел на пользу компании, я бы и слова не сказала. Но мы оба знаем, что это просто из-за…

— Меня, — заканчиваю я.

Она смотрит на меня, и в глазах меркнет разочарование. На солнце у нее проступили новые веснушки — мягкие, разбросанные по щекам и лбу, как россыпь янтаря.

— Это не твоя вина, — тихо говорит она. — И не моя. Просто, думаю, они считают, что я… недостаточно взрослая.

— Ты была взрослой с тех пор, как я тебя помню.

Она усмехается и опускает взгляд на тарелку.

— Иногда так и кажется. Братья были уже взрослыми, когда я росла. Двоюродных братьев и сестер, с кем можно было бы играть, не было. В таких условиях взрослеешь быстро.

— Я помню тебя.

— На юридическом факультете?

Я качаю головой.

— Нет. Хотя да, и там тоже. Но я о Сент-Реджисе.

— Ты был старше на два года, — говорит она. — Видела тебя в коридорах, но не думала, что ты знаешь, кто я такая.

— Конечно, знал. Наследница Коннованов, на том же факультете? Поверь, я был в курсе. Соперничество вбили мне в голову с детства. Название «Контрон» всплывало в разговорах взрослых так часто, как будто вы были каким-то заклятым врагом. И почти никогда — в положительном ключе.

Конни тянется за рисом. Пожалуй, мне тоже стоит — язык уже горит, губы пульсируют от остроты.

— Я и представить не могла, — говорит она. — Мы ведь почти не разговаривали до… ну, до юридического факультета.

— Нет. Мы просто тихо ненавидели друг друга издалека, — усмехаюсь я.

Я вспоминаю ее: волосы до плеч, иногда в очках. Всегда с рюкзаком, набитым книгами, и угрюмым взглядом через двор или столовую, направленным в мою сторону.

Конни кивает.

— Было сложно не ненавидеть. Мне рассказывали… ну, думаю, тебе тоже.

— Ага.

— Помню, как завидовала тебе в Сент-Реджисе, — говорит она.

Щеки у нее краснеют, на лбу выступает легкий пот. Видно, острая еда берет свое.

— Завидовала?

— Ага. Ты был популярным, капитан команды по лакроссу, вокруг тебя всегда кто-то крутился, — она пожимает плечами и утыкается в тарелку. — Ты был красив, с блестящим будущем…

Я поднимаю брови. Из всех возможных отзывов о себе — особенно от нее — я бы никогда не поставил на такой.

— Серьезно?

— Серьезно, — ее босая нога касается моей голени под столом. — Ну давай же. Что ты тогда думал обо мне?

— Ждешь комплиментов? — я качаю головой с деланным укором. — Я всегда знал, что ты будешь нуждаться во внимании, как настоящая жена.

Она смеется и тянется за огромным стаканом ледяной воды. Ее губы яркие, распухшие от перца, и я ловлю себя на мысли — выглядят ли мои так же?

— Ладно, пусть будет так.

— А вообще, — говорю я, — я думал, ты очень сосредоточенная. Прилежная. В школе мы не общались, так что я особо не знал, какая ты. Но ты была милой.

— Конечно, — закатывает она глаза.

— Нет, правда. Хотя только на юридическом факультете по-настоящему…

Мы оказались в одном классе. Тогда и случился первый настоящий разговор. До этого мы годами просто смотрели друг на друга с расстояния — не то чтобы враги, но вполне соперники. А потом границы начали стираться. И однажды ночью, прямо перед летними каникулами последнего года, все изменилось.

— Да, — говорит она. Ее глаза затуманены, и Конни тянется за салфеткой. — И знаешь, я плачу не из-за воспоминаний.

— Нет?

— Нет.

— Из-за еды? Слишком остро?

Она откусывает еще один кусок.

— Конечно, нет.

Я вытираю лоб.

— Знаешь, вечное соперничество в итоге и привело нас к браку. Возможно, не стоит играть в такие игры. Это опасно.

— Возможно, — говорит она. — Но, честно говоря, это все равно безопаснее, чем последняя попытка. И, кстати, ты не можешь быть таким идеальным и при этом хорошо выглядеть.

— Может, я просто мастер скрывать боль, — говорю я.

Карри давно перестало быть вкусным — где-то на пятнадцатом укусе. Теперь это просто расплавленный огонь.

Конни отодвигает тарелку и закрывает лицо руками. На миг кажется, что она плачет, но потом сквозь ладони доносится приглушенный смех.

— Принцесса?

— Мы такие идиоты, — говорит она, опуская руки.

Ее глаза блестят от смеха.

— Да, но это едва ли не часть контракта.

— Давай закончим партию вничью.

Я с облегчением откладываю вилку.

— Слава Богу. Не могу дождаться момента, когда никогда больше не съем ни кусочка.

Она смеется и вытирает глаза. Прядь выбивается из хвоста и мягко ложится на щеку.

— Может, мы всегда будем соперничать, — говорит она. — Может, в этом весь смысл.

— Возможно, — отвечаю я, и мне нравится сама мысль об этом. Нравится, как ее глаза вспыхивают, когда та бросает вызов. Нравится, когда оба полностью поглощены моментом. — Но, знаешь, больше всего мне нравится, когда мы в одной команде.

Взгляд Конни становится мягче.

— Пойдем, — говорит она, вставая из-за стола. Все еще в деловом наряде, но с румянцем на щеках и довольной улыбкой на губах. — В морозилке есть мороженое. Я купила его перед интервью.

Я смотрю, как Конни направляется к кухне.

— Ты правда думала, что Синтия Шульц собирается проверить морозилку?

— Она журналист-расследователь, — отвечает Конни. — Пришла искать доказательства того, что наш — фикция. Мы не могли дать ей ни малейшего повода.

— Понимаю. Но все же, зачем ей морозилка?

— Перестраховка, — говорит она, доставая пинту мороженого и направляясь к дивану. — Кто-то из нас должен был подумать наперед. А ты даже отказался репетировать вопросы.

Я не спеша иду за ней, засунув руки в карманы.

— Потому что мне это не нужно. Признай, ответы были безупречны.

— Честно? Были.

Почему-то от этих слов внутри что-то сжимается. Не знаю, наступит ли когда-нибудь момент, когда я перестану хотеть ее с такой силой. Каждую черту. Каждый сантиметр — снова, и снова, и снова.

— О, правда?

— Правда, — она опускается на диван, откидывается на подушки. Пинта мороженого остается забытой на столе. Конни поднимает руку и начинает распускать хвост. — Статья еще не вышла. Я звонила в редакцию, но они не назвали дату публикации.

— Странно, — говорю я.

Хотя на самом деле это не совсем так. Пару дней назад я звонил в «Бизнес Дайджест» и попросил Синтию добавить в статью кое-что особенное.

Конни закрывает глаза, волосы мягкой волной расползаются по подушке. Каштановая грива — блестящая, густая. Она поднимает колено и смотрит на меня. Этот взгляд. И по легкой улыбке ясно: она прекрасно знает, что делает.

— У тебя тоже рот горит?

— Да, — говорю я.

— Тогда точно нужно съесть мороженое.

Я приближаюсь, опускаясь на колени на диван рядом с ней. Конни чуть разводит плечи, уступая место. Мои руки скользят по ее обнаженным ногам, поднимаясь к краю юбки.

— Если правда хочешь знать, — говорю я, — я подумал, что ты чертовски великолепна, когда впервые увидел на юридическом факультете.

— Да ну? — она приподнимает бровь.

— Ага. С тех пор, как мы учились в Сент-Реджисе, прошло много лет. Я не видел тебя столько времени. А потом зашел в аудиторию в первый день — а ты уже сидела там. С книгами на столе. Волосами, заплетенными в косу набок. И в твидовом пиджаке — до сих пор его помню. Ты выглядела одновременно чопорно и… как будто была готова вступить в бой.

Я сжимаю ее бедра, ладонями скольжу ниже, к округлым ягодицам.

— Черт, обожаю твою задницу.

Она смеется.

— Знаешь, это не поможет остудить рот.

— Зато стоит того, — отвечаю я и целую ее.

Ее губы горячие и чуть припухшие от специй. Желание к Конни — первобытное, сильное, неоспоримое. Ее колено скользит к моей талии, притягивая ближе, а пальцы зарываются в волосы. Мне всегда нравилось, когда она делает это — словно тянет к себе изнутри.

Я медленно расстегиваю ее блузку, пуговицу за пуговицей. Грудь, покрытая рассыпью веснушек — словно крошечные звезды на бледной коже. Чашечки бюстгальтера едва удерживают ту щедрую плоть, с которой я давно знаком. Эти мягкие изгибы, розовые соски — размером с ладонь — всегда ускользают от пальцев так, будто дразнят.

— То есть… ты никогда не думал, что я… слишком большая? — спрашивает Конни.

Дыхание у нее сбилось, одна рука все еще прижимает меня к себе, но в голосе слышится неуверенность.

Я поднимаю голову.

— Что?

— Ну, слишком много… — она машет рукой вниз, к телу. — В юности я часто чувствовала себя не в своей тарелке.

— Что? — повторяю я.

Она смеется, и румянец на груди поднимается к щекам.

— Вот, ты опять это сказал.

— Потому что это полный бред. Я понимаю, у всех есть комплексы. Но твое тело… — я качаю головой, осматривая открывшиеся виды. Нежную кожу, мягкий живот, широкие бедра. Полные формы. — Ты – чертово произведение искусства.

Конни смеется и сбрасывает блузку. На ней остаются только кружевной бюстгальтер и высоко задравшаяся юбка.

— А ты, значит, ценитель?

— Нет, — говорю я, — я твой муж.

Ее глаза округляются.

— Ой.

Я целую ее шею, грудь, и снова сжимаю роскошную попку, как будто не могу насытиться этим прикосновением.

— Ты прекрасна, принцесса. Каждый твой сантиметр.

Ее пальцы снова запутываются в моих волосах, сжимают, будто отдавая команду. Я беру ее вторую руку и переплетаю наши пальцы. Гляжу прямо в глаза — в эти зеленые, яркие, горящие глаза.

— Я больше никогда не буду спать в гостевой.

В ее взгляде вспыхивает озорство.

— Не будешь?

— Нет. Я буду спать в своей двуспальной кровати, в своей квартире… со своей женой.

Ее ладонь скользит по моей щеке.

— Скажи это еще раз.

Так я и делаю. Снова. И снова. Пока вжимаюсь в нее на диване, пока она обвивает меня ногами, вцепляется в плечи ногтями, пока мы оба горим изнутри.

Утолить жар таким способом гораздо приятнее, чем мороженым.

И правда — мне гораздо больше нравится, когда мы в одной команде.