Глава 33. Ренат

Спустя несколько дней

Барабаню пальцами по столу, и ловлю себя на том, что иногда задерживаю дыхание. Жду звонка от Нестерова. Четыре дня уже прошло с момента передачи заявления. Мы подсуетились, занесли куда надо — процесс вроде бы ускорился. Лишь бы малыш меньше жил в семье этих… дегенератов.

Обещали информацию через три дня. Прошло четыре. Сидеть на месте не могу — стул жжёт.

Мысли всё время о Тимуре. Как он там? Кушает ли нормально? Не забывают ли укрывать? Укладывают ли вовремя? Ночник включают? Он же темноты боится… А молоко? Ему же надо тёплое, не холодное, правильно подогретое.

Телефон вздрагивает в кармане — я вместе с ним. По спине бегут мурашки. На экране — Нестеров.

Подхватываю трубку так резко, что она едва не выскальзывает из пальцев, прижимаю к уху.

– Да? – спрашиваю, и сам слышу, как в голосе скребётся нетерпение.

– Привет, я с новостями. Процесс запустили.

Выдыхаю. Это не то, что я мечтал услышать, но и это — уже что-то. Хотел чего? Чтобы сказали: выезжайте, забирайте сына? Так не бывает.

– Следователь сам соберёт характеристики у соседей. Наша ему не нужна. Он верит, что она настоящая, но исключить фальсификацию не может, – ровно произносит Нестеров.

Понимаю.

– Я чем-то могу помочь?

– Попроси записи у консьержки. В тот день, когда она притащила ребёнка и сбежала. И ещё желательно несколько фрагментов за последние две недели, где видно, как вы заходите домой. Чтобы были основания для жалобы: оставила ребёнка у незнакомого мужчины и свинтила.

– Не у незнакомого. Я его отец, – хмурюсь, слова царапают горло.

– Это мы позже приложим к делу, – спокойно отвечает он.

– Ладно, понял. Что-то ещё?

– Да. Есть две плохие новости для тебя.

Меня будто выворачивает. Мысленно готовлюсь к тому, что мне его не отдадут. Но принять не могу. Скажите, что этого не будет?

– Какие?

– Первая: ребёнка изъяли. До разбирательств направили в детский дом.

Сердце в кашу. Будто сорвалось с крыши и шмякнулось о бетон — в лепёшку. Желудок сводит, пальцы леденеют. Вижу Тима перед глазами — маленький среди толпы чужих, громких детей, где каждый толкается локтями, где чужие руки и чужие голоса.

А он же скромный! Забитый, блин!

– С одной стороны, это хорошо, – продолжает Нестеров. – Дело пошло. Но тебе как отцу… тревожно будет, это понятно.

Я уже сижу как на иголках, стул превращается в ежика.

– Вторая новость… – он запинается, – на момент изъятия ребёнка…

Тишина разрастается, как чёрная дыра. Я не хочу слышать дальше, но мне надо.

– На нём были синяки, – договаривает он.

Ладони сами сжимаются в кулаки так, что хрустит кожа. Зубы впиваются друг в друга, скрежещут. В висках стучит.

Тварь. Что за тварь эта Алина? Сама ударила? Или развела руками, пока её хахаль поднимал руку на моего сына?

– И хоть это прозвучит эгоистично, – осторожно говорит Нестеров, – но это поможет делу. Очень поможет, ускорит.

– А если она скажет, что это я его бил, пока он был у меня?

– Вероятность есть, но я не думаю, что она сделает это. Кто признается суду, что бросил ребёнка на две недели? За такое прав не лишают, особенно, когда ребёнок сыт, здоров и сидит с кем-то, но выносят предупреждение, если ты подашь жалобу. Второй косяк может стать решающим. По-хорошему, тебе сразу надо было позвонить мне и обратиться в ПДН.

Может быть. Но я с детьми дела не имею. Я даже не знаю, как расшифровывается ваш этот ПДН!

– Просто доверься мне и не переживай. У меня два сильных специалиста по таким делам, девяносто процентов дел мы выигрываем.

– Я понял, – выдавливаю я. – А где Тим сейчас? Я могу к нему съездить?

– В десятом детском доме. Скорее всего тебя не пустят: ты не являешься родственником. Нужны документы и разрешение. По обычному ДНК-тесту ну пустят.

– Как всё заморочено… – выплёвываю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

– Я могу попробовать выбить разрешение. Но это не на день и не на два. Неделя, может полторы. Есть вероятность, что его дадут только под конец дела.

– А что делать? – выдыхаю. – Делай. Мне надо с ним увидеться.

Последний наш разговор не выходит из головы. Я обещал — и исполню, чего бы это ни стоило.

***

– Пап… – Тимурка выходит из ванной. Уже не плачет, но глаза всё ещё блестят, а щёки красные, как после мороза. От голоса матери за дверью и резкого пинка дверь дрожит, а он вздрагивает всем телом. У меня внутри всё холодеет. Я отключаю телефон и стараюсь понять, как поступить: по совести или по закону.

Опускаюсь на ковёр, сажусь в позу лотоса — будто так мысли станут ровнее. Надо включить голову, а не рваться в бой на эмоциях.

Сначала — с сыном. Он ещё маленький, но я не хочу быть предателем в его глазах.

– Иди сюда, – тихо зову, похлопывая рядом. Он почти летит ко мне, плюхается напротив и старательно копирует мою позу, поджимая ножки. Тёплые, тонкие плечики сами оказываются в моих ладонях. Хочется спрятать его от всего мира.

– Ты хочешь остаться жить со мной?

Он кивает. Чётко, без паузы, будто это самое простое решение на свете.

– Я говорил с одним дядей, который шарит в этой теме, – говорю с ним по-детски. – И чтобы в будущем ты без проблем переехал ко мне от мамы… Мне нужно на пару дней вернуть тебя ей.

Говорю это, а у самого кошки на душе скребутся. Тяжело, чёрт возьми. Тяжело до тошноты, до дрожи в пальцах. Вижу, как у него дёргается маленький носик, как он прячет глаза, чтобы не заплакать.

– А потом я заберу тебя у неё. Легально, с документами. И нам больше не придётся расставаться, слышишь?

– Не хотю к маме, – мотает головой.

– Понимаю, сыночек, – глажу его по плечам и сам едва сдерживаю слёзы. Взрослый мужик, возьми себя в руки! – Но если я сейчас этого не сделаю, возможно, мы больше не увидимся. Никогда.

От испуга он хватается за мою руку, цепко, до боли.

– Я заберу тебя. И мы будем жить вдвоём. Обещаю.

Он шмыгает носом, вытирает рукавом щёку и будто собирает всю храбрость в кулак.

– Холошо, – упрямо и серьёзно кивает. – Я буду тебя ждать.

Подаюсь вперёд, обнимаю его за маленькие, тёплые плечи. Сердце колотится, как сумасшедшее.

Не знаю, сколько мы так сидим, прижавшись, но эта дура снова начинает барабанить в дверь. Звук злой, резкий, как выстрел. Приходится разорвать объятия, шепнуть Тиму идти собираться. Пока он, глотая слёзы, аккуратно упаковывает свои игрушки и вещи, я открываю дверь.

И цепляюсь за последнюю ниточку надежды.

Алина стоит у порога, зло набирает чей-то номер. Решила вызвать полицию только сейчас?

– Повезло тебе, что линия занята, – шипит Алина, в упор глядя на меня. – Но всё, гудки пошли.

– Он собирается, – чеканю. Она удивлённо вздёргивает брови и тут же сбрасывает звонок. – Оставь его у меня ещё на неделю.

Зачем прошу? Выиграть время? Да. Любой ценой.

– Нет. Он едет домой.

– Я дам тебе денег. Сколько скажешь.

– Дашь, конечно. Будешь платить алименты через суд.

– Ты настолько богатая, что отказываешься от миллионов? Я хочу выкупить у тебя сына.

Прости, сынок, что говорю так, как будто ты товар. Но эта алчная дрянь на деньги не устоит.

Вижу, как в её глазах мелькает смятение: счет идёт на секунды. Она колеблется, почти тянется к этому грязному «да».

– Нет, – наконец цедит сквозь зубы. – Засунь свои деньги куда подальше.

В этот момент в коридоре появляется Тимур.

– Пап, сумку не донёс, – грустно сообщает.

– Сейчас принесу, – выдавливаю.

Алина хватает его за руку, резко, больно, и силком тянет к выходу. По полу гулко стучат его кроссовки. Не смотреть. Не смотреть, черт возьми, не смотреть, иначе сорвусь.

Подхватываю эту проклятую сумку, пальцы белеют от злости. В голове раскалённый туман, хочется швырнуть ей в спину, ударить, остановить, но я лишь протягиваю. С трудом выдавливаю улыбку, подмигиваю Тиму: всё будет хорошо. Я дал обещание. И сдержу его.

***

Сижу за столом и не сразу понимаю, что Нестеров уже отключился. Тишина такая, что уши звенят. Я пялюсь на бутылку прокисшего домашнего молока. Как Тимур её из холодильника вытащил, так она и стоит на столе. Рука не поднимается выкинуть. Вспоминаю, как он кайфовал в деревне: босиком по траве, нос в молоке, смех до икоты. И сразу становится плохо — будто кто-то внутри выключил свет.

Вдруг в дверном проёме появляется Малинина. Просто вырастает из воздуха с шуршащим пакетом продуктов.

– Ты откуда здесь? – шепчу, глаза круглые.

– Вы мне сами ключи пару дней назад дали, – нерешительно отвечает, сама меня пугается и машет связкой. – На случай, если вы пропадёте. Пришла — вас сегодня в офисе нет, решила проведать…

Фух. Точно, перестраховался. В тот день, когда она осталась у меня в кабинете и сидела там до посинения, развлекая меня, как тамада, я отдал ей запасной комплект ключей. Вдруг в запой уйду?

У меня никогда его не было, но и сына я никогда не терял.

– Новостей нет? – спрашивает, ставит пакет на стол. Сразу ловко раскладывает продукты, достаёт контейнеры с готовой едой.

Коротко пересказываю всё, что полчаса назад рассказал Нестеров.

– Десятый детский дом, говорите… – Малинина потирает подбородок, пододвигает мне открытый контейнер с салатом, к нему — картошку с мясом.

Жую её картошку, и мне стыдно и благодарно одновременно. Не помню, когда ел в последний раз.

– Хм, есть одна идея…

После этих слов я больше не вижу Малинину весь день.

А на следующее утро, едва я пытаюсь разлепить глаза, она уже скачет у моей кровати.

Нет, ключи я всё-таки у неё заберу…

– Ренат, вставай! – голосит, тормошит меня за плечо.

Сил ноль. Я отворачиваюсь, зарываюсь под одеяло с головой.

– У меня депрессия. Отстань.

– Тогда я еду к Тимуру одна!

Меня будто холодной водой из ведра окатывает. Я рывком сажусь, сердце в пятки, гляжу на довольно улыбающуюся Малинину.

– Ты серьёзно?.. – спрашиваю, не веря.

– Серьёзнее некуда. Собирайся. У тебя десять минут. И надень вещи, которые не жалко.

Не спрашиваю зачем, просто делаю, слушаюсь, в надежде, что Кириешка не пошутила и я реально увижу сына…