Глава 17

Уму непостижимо, как ей удавалось быть такой тихой. Андрея удивило, что она не сопела и не ворочалась ночью во сне. Но и теперь Саша сидела в кресле, не шелохнувшись, плакала без перерыва, как будто сорвало проржавевшие задвижки и солёные потоки устремились на волю, сметая всё на своём пути, но до него не долетало ни всхлипов, ни характерного шмыганья носом, ни судорожных вздохов. Как будто её тело продолжало вести собственные процессы, а душа в нём впала в кому. Жуткая картина. До какого же предела ты дошла, Саша-Александра?

Андрей не умел утешать. Орущие дети его зачастую раздражали. Плачущие женщины приводили в состояние досадного бессилия. А Сашу хотелось перетащить к себе на колени, укрыть ото всех и бестолково обещать, что всё будет хорошо. Он не представлял, что именно будет и хорошо ли. Да и не важно. Важно твёрдо пообещать и осушить нескончаемый водопад, который грозил привести к обезвоживанию.

На светофоре перед вокзалом Саша наконец поднесла руки к лицу, провела по щекам, отняла и в недоумении рассмотрела мокрые ладони, растирая их друг о друга. Андрей повернул на стоянку, достал из бардачка влажные салфетки и молча передал их Саше. Она опустила голову, сжимая пухлую пачку.

Андрей захватил сигареты и закурил, едва покинув салон. Постоял возле машины минут десять, продышался и вернулся за руль. Саша мяла в руках салфеточный шарик, но больше не плакала. Встретила его цепкий взгляд и не отвела своего.

— Потоп отменяется? — Андрей первым нарушил затянувшуюся между ними тишину.

Она слабо усмехнулась, убирая волосы за уши и полностью открывая покрасневший нос, припухшие веки и накусанную нижнюю губу.

— Пореветь ещё хочется, но слёзы, кажется, кончились. Сухо-сухо внутри, — голос сорвался, и Саша откашлялась.

Андрей потянулся через неё и достал из дверцы пластиковую бутылочку, открутил крышку и подал Александре.

— Спасибо, — поблагодарила она, принимая столь желанную воду.

Напившись и смочив пересохшее горло, Саша отдала бутылку Андрею. Он закрыл её и сунул, не глядя, куда-то между дверью и своим сиденьем.

— Я так и не собрала себя в кучу, — Саша виновато повела плечами. — Поэтому просто прости за все некрасивые сцены вчера и сегодня и спасибо тебе за всё, что ты для меня сделал.

— Тебе не за что просить прощения, — ответил Андрей, явственно ощутил раздражающе концентрированный запах табака и резко нажал на клавишу стеклоподъёмника, впуская свежий воздух внутрь. — За всё устроенное следует извиняться другим.

Саша устало покачала головой.

— Легче всего найти виноватых и свалить абсолютно всё на кого-то. Но будем до конца честными: меня никто не тащил к тебе силой, никто не угрожал молчаливо сносить все упрёки столько лет, никто не превращал меня в тряпку, о которую можно беспрепятственно вытирать ноги. Я сама пришла, сама выбрала перетерпеть, сама позволяла подобное обращение. Думала, что так проще избежать конфликтов и ссор. Да вообще свести негатив к минимуму. А в итоге погрязла в нём по самое темечко. — Она снова посмотрела прямо на Андрея, и столько обнажённой печали собралось в её взгляде, что у него запокалывало в глазах и затылке. — Так не хотела никого грузить собственными неприятностями, что к ним перекочевали планы, приравнялись желания и выцвели маленькие счастливые моменты, которые я сама обесценила умалчиванием.

— Не рассказывать, потому что не хочешь, и не рассказывать, потому что тебя не захотят слушать и, тем более, слышать, — разные вещи, — не согласился Андрей с готовностью Саши опять выставить крайней саму себя.

— И это тоже, — на удивление, Саша признала его правоту. — Только я больше не хочу никого судить, равно как и отвечать за чьё-то мнение и поведение. Я хочу послушать и, надеюсь, услышать свой голос.

Их взгляды пересеклись. Тоскливая голубая поволока больше не передавала неприкаянности и безысходности, которые пропитывали каждый жест Александры совсем недавно.

— Пообещай мне, что не натворишь глупостей, — очень серьёзно, даже категорично, попросил Андрей.

— Пожалуй, глупости мне как раз и следует потворить, — хмыкнула Саша, но тут же продолжила, исключив шутливый тон: — Если бы ты меня… Если бы между нами случился секс, я думала утопиться.

Настороженное выражение лица Андрея подтверждало, что Саша верно поняла значение выбранных им «глупостей».

— Можешь не волноваться. Ни топиться, ни как-то иначе накладывать на себя руки я больше не собираюсь, — спокойно и весомо обозначила она.

Он ей поверил. Хотя что-то иное так и не давало Андрею открыть багажник, достать вещи и пожелать девушке доброго пути.

— Как быть с твоим племянником? — он задал провокационный вопрос, понимая, что никак не может предугадать на него Сашин ответ.

— Мне всё равно.

Андрей всматривался в сидящую рядом девушку, ставшую вдруг очень далёкой. Саша выбрала худший вариант. Худший для неё. Равнодушие убивает. Лучше бы она снова зарыдала или разразилась проклятиями, но не сидела без проявления элементарных эмоций, выдавая сухие слова. Добрый человек редко кардинально, а тем более скоропалительно, перевоплощается в злого. Однако пролегающее между двумя противоположными крайностями равнодушие ещё страшнее. Оно сожрёт эту девушку. Выжжет её удивительную способность искренне чувствовать и обезличит.

— Совсем? — уточнил Андрей.

— Ты снова о смерти? — она гулко засмеялась. — То предполагаешь, что я самоубьюсь, то выискиваешь, не думаю ли я, что ты прибьёшь Лёньку. — Саша неожиданно подалась к Андрею, сократив и так небольшое расстояние между ними. — Лёня слишком мелкая и незначительная сошка, чтобы ты с ним возился. За меня заступаться больше не нужно. Хорошая взбучка пацану не повредит, если тебе настолько необходимо его повоспитывать. Но ничего плохого я ему не желаю. Оно его и так легко находит.

— А мне, Саш?

Она непонимающе заморгала.

— Мне. К твоим извинениям и благодарности. Мне что-нибудь пожелаешь? — Андрей продолжал выдёргивать Александру из подступающей апатии.

— Кем тебе приходится Дуга? —неожиданно спросила Саша.

— Он сын одного очень уважаемого мной человека, — честно ответил Андрей.

— Получается, в какой-то степени ты тоже оказался жертвой того, кого считал близким.

Её глаза наполнились сочувствием, и Андрей испытал нечто похожее на облегчение: равнодушию тут пока ничего не светит.

— Не знакомая тебе роль. Тяжкая, — тем временем продолжила Александра. — Мне-то к ней не привыкать. — Она замолчала и долго разглядывала что-то несуществующее за плечом Андрея. — Тебе я желаю, — Саша перевела на него вполне осмысленный взгляд, — оставаться собой. Ты какой-то очень… верный самому себе.

Она словно внезапно устала. Плечи поникли, уголки губ грустно опустились, и Саша тяжело отклонилась на спинку кресла.

— Себе же сейчас я желаю только одного: обнулиться, стереть загруженные без разбора файлы, освободить память, отформатировать мозг.

— А сердце? — подхватил перечисленную цепочку Андрей.

— Стучит. — Саша прижала ладонь над левой грудью, — Хотя и не совсем живое. Пусть гоняет кровь. Это же его работа, и оно меня в этой работе пока что не предавало. Может, и дальше не подведёт, если я перестану пытаться его оживлять.

Александра улыбнулась Андрею. Жуткой пустой улыбкой, растянувшей губы и не затронувшей глаза. Собранная снаружи и развалина внутри.

— По поводу предложения побыть у тебя, — начала она и споткнулась, подбирая подходящие слова. — Я не могу его принять… потому что мне стыдно… за себя и… — Она с отчаянием стукнула кулаками друг о друга. — Я испытываю колоссальный, как он там называется… испанский стыд… за племянника и маму… Хотя всё равно их люблю, ведь других у меня нет… Всё смешалось… Столько стыда. Я просто не смогу его вынести, если буду ещё чем-то тебе должной. Я уже должна. Так много… А отдавать мне нечем.

— Ты говорила про обнуление, — Андрей напомнил Саше о её же стремлении. — Мне тоже стыдно. Есть за что. Давай взаимозачётом спишем друг другу долги совести.

Александра посмотрела на него с почти материнским снисхождением, состоящим из признательности и будто не доступного ему понимания, что её ноша остаётся тяжеленной тонной, несмотря на его похвальную попытку отщипнуть от неё пару десятков килограммов.

— Ты видел меня в самом неприглядном свете. В слезах, соплях, позорной истерике, блевотине. Грязную, мокрую, слабую, вонючую, с размазанным макияжем. Разве что не описалась перед тобой. Некоторые за годы близких отношений и общения не демонстрируют друг другу и малой части всего этого. — Саша издала сдавленный всхлип-смешок: — Умею я произвести первое впечатление, да?

— Здесь мы точно оба мастера, — однозначно подытожил Андрей.

— Меня так часто предавали, что я начала предавать саму себя. — Саша проигнорировала или на самом деле не услышала слова Андрея. — Больше этого не хочу. Ведь я у себя есть... Должна быть… Нужно вернуть самоуважение… — Она осеклась и горько усмехнулась: — Хотя его никогда не было. Нечего возвращать. — Заглянула Андрею в глаза и возразила самой себе: — Значит, надо найти.

Саша разжала измученную салфетку, которую мяла в кулаке. Вручила корявый шарик Андрею. Оправила толстовку, пригладила волосы, облизала потрескавшиеся губы. Распрямилась и вытянула руку. Провела указательным пальцем по лобовому стеклу, повторяя дорожку, прочерченную снаружи крупной каплей.

Пошёл дождь. Копившиеся с раннего утра тучи разбухли, расслоились и лопнули, пролившись мутным дождём, который размывал и скрадывал чёткие сентябрьские контуры вокруг.

— Всё, что я сейчас вывалила на тебя, — Саша поймала соседнюю каплю и следовала за её неохотным скатыванием, — прежде и про себя-то не осмеливалась проговорить. Придумывала оправдания и ждала чего-то. Старалась заслужить хорошее отношение от близких людей. Безрезультатно… А ты стал свидетелем моего унижения… и проявил хорошее отношение, которого от тебя я как раз совсем не заслуживаю. Мы же друг другу никто… хотя необъяснимо кажется, что кто-то… И от этого одновременно тепло и больно.

— Минус на минус даёт плюс, — заметил Андрей.

— Точно, — кивнула Саша, опустив руку. — Попробую перевести в плюс остальные минусы.

Она окинула сосредоточенным взглядом Андрея с головы до пояса и обратно и взялась за ручку дверцы.

— Открой, пожалуйста, багажник.