Глава 12. Марк

Бухгалтерша раздражала. Входила в кабинет, словно к себе домой, причём сначала грудь, потом она сама. Хихикала. Пыталась заглянуть на экран моего компьютера. Пыталась работать на два фронта сразу. Во-первых, узнать, над чем я работаю сейчас. Во-вторых соблазнить заодно. А ещё, если можно, помешать, отвлечь. Поэтому и приходила сиськами вперёд с завидной регулярностью.

— Как вы её до сих пор не турнули? — удивилась мой личный бухгалтер Катерина. — Она же достала.

Это она озвучила после третьего визита Анжелы. Работала по первости в моем кабинете, кабинет для её все ещё обустраивали. Да и удобнее, можно обсудить всю текучку.

— Боюсь перепугать до икоты, — поделился я. — Вдруг ещё нужна будет, а она заикается…

Мы дружно углубились в расчёты, пока Анжела не появилась снова. Столбики цифр расстраивали и радовали одновременно. Деньги и ресурсы воровались, буквально утекали из бедного колхоза. А с другой стороны это же говорили о том, что моё предприятие и правда принесёт неплохую прибыль в дальнейшем. Да, это не нефть, но работать в убыток я не привык. Стало быть направим все денежные ручейки, что текут сейчас в разные стороны от колхоза в одну сторону и уже полдела сделано.

— Терпение и труд, — пожала плечами Катя, — Вот смотрите…

Дверь открылась в шестой раз за утро. За два часа! В кабинет вошла Грудь. Именно так, с большой буквы. Белая блузка, расстегнутая на грани фола, под ней розовый лифчик, кружева которого стыдливо выглядывают наружу. Следом Анжела.

— Я подумала, может вам хочется кофе…

Кофе кстати тут пили тот самый, в миллионах рекламных роликов расхваленный и прямым путем к язве ведущий. Я один раз согласился на этот самый кофе — вспоминаю с дрожью. Да ещё и отвлёкся, щёлкнул мышью и снёс последний столбик цифр. Психанул, все же, терпение не самая великая моя добродетель.

— Вон, — спокойно сказал я. — Пошла вон. И не приходи, пока не вызовут.

Девушка неровно, некрасиво покраснела — пятнами. Икнула. Спиной попятилась назад, врезалась в дверь, затем нашарила ручку и вывалилась в коридор.

— Точно заикаться станет, — вздохнула Катя и уткнулась в свой компьютер.

Мне похер. Так я себе и сказал. Но прислушался и понял, что здание, которое шумело разговорами в соседних кабинетах, шагами по коридору вдруг полностью затихло. Как-то… рано я. Хотел ведь по хорошему. И совесть начала мучить, не тянула девица на первостатейную сучку, наивная просто слишком. Держался я минут десять.

— Пойду премию выпишу, — сдался я.

Катя улыбнулась одними лишь уголками губ и снова вернулась к работе. Она хорошо меня знала, и за чётко очерченные границы никогда не переходила. С ней было легко, со всеми бабами бы так. От большинства остальных меня прятала Варька, по крайней мере от назойливых охотниц за кошелька и чересчур мечтательных коллег женского пола. С остальными я справлялся сам. А как вот с этими деревенскими быть, я ещё не знал, придётся учиться на ходу. Сидит наверное, рыдает, несчастная барышня. И правда премию надо выписать, у премий просто чудотворный эффект.

Я вышел в коридор. Пусто, глухо. Местные решили, что я не в духе и попрятались, от греха. Даже обидно, я то — няшка. На первом этаже нашлась девушка, ни имени, ни должности которой я ещё не знал.

— Анжела где? — спросил я, так как в кабинете её не нашлось.

Девушка ткнула на улицу. Я вышел. Тут привычно уже жарко, старое здание хоть в какой-то мере от жары спасло. Ни души. Свернул за здание, там беседка имелась из кованого железа, закрашенного казённой зелёной краской, курилка. Может, там рыдает? Судя по всему, шёл я правильно, по крайней мере рыдания из-за кустов доносились. Раздвинул ветки и удивился. На скамейке, на которой не хватало пары досок, и сидеть на ней можно было только с риском для здоровья — Любка. И Любка тут ревёт, а вовсе не Анжела. И горько так, с подвываниями даже, пусть и приглушенными.

— Люб? — спросил я подходя ближе. — Ты чего?

Она вздрогнула, спину сразу выпрямила, принялась отирать лицо ладонями. Я вошёл в беседку, сел на корточки перед Любой. Глаза опухшие, покрасневшие, кончик носа ярко-малиновый, одним словом — красавица. Но самое невероятное это то, что она нравилась мне и такой. И забурлило, закипело внутри негодование, яростно желание узнать кто обидел, найти, голову оторвать…

— Кто? Кто обидел?

Любка помотала головой, отказываясь отвечать. А потом икнула, совсем, как Анжела недавно. Только… распространяя вокруг амбре крепкого перегара. Я хмыкнул — неожиданно, черт побери. Особенно учитывая то, что до полудня ещё далеко.

— Не задалось утро?

Мой голос само сочувствие. И в нем ни капельки смеха, ни капли той злости по отношению к тому, кто Любу до такого состояния довёл. Сначала девочку надо привести в порядок, остальное потом.

— Я на работу пошла, — поднялась Любка.

Подняться то поднялась, а вот стоять прямо выходило не очень. Покачнулась. А потом руку ко рту прижала и метнулась к кустам, хотя метнулась при её состоянии — громко сказано. Оттуда весьма характерные звуки, а я ненавижу пьяных баб, ненавижу все это… и иду. Склоняюсь, придерживаю рыжеватые пряди и думаю — откуда столько нежности во мне? Женщину, которую я хотел тошнит. Этого вообще в принципе достаточно, чтобы все расхотелось, а я стою и умиляюсь. Блядь, влип.

— Отравилась, — озабоченно пробормотала Люба, покидая место преступления, то есть кусты.

Села на землю, отыскала в недрах рюкзака влажные салфетки, принялась яростно оттираться.

— Чем это ты так?

— Воду пила… сырую, из родника.

Я попытался подавить улыбку, и даже не стал язвить на тему, что вода в роднике — огненная.

— Сиди тут, — сказал я. — Сейчас машину подгоню и заберу тебя.

— Я на работу…

Выпускать пьяненькую Любу из своих рук ужасно не хочется. Это я не выносил пьяных баб? С трудом верится. Но говорю я сейчас спокойно, взвешенно, так, чтобы она поверила.

— Ты главный агроном, — мой голос серьёзен. — Ты образец для подражания. На тебе держится весь колхоз, Люба, ты подаешь пример… Кто первым бросился спасать горящее поле? Люба. Кто работает больше всех? Люба. А теперь представляешь, себя в таком… отравленном состоянии на рабочем месте? Ты слишком важный сотрудник, я не позволю тебе рушить свой авторитет.

Любка сникла на глазах. Потерла кончик носа, из-за чего он стал ещё краснее, чем был. Кивнула.

— Авторитет… да, авторитет важен.

Я полетел в офис за ключами. Катерине только рукой махнул — умная баба, и сама разберётся. Про премию для Анжелы, естественно, забыл тоже. Схватил ключи, бегом вниз. Мысль одна — только не ушла бы. Машину гоню прямо до дорожке для этого совсем не предназначенной, жалобно хрустят ветки под колёсами мощного джипа.

Не ушла. И словно потеряла способность сопротивляться. Безропотно приняла мою руку, села в машину. Даю задний ход и соображаю, что бы сказать ей такого, чтобы домой не везти, а к себе? Скажу, что дочке нельзя её такой видеть. В конце концов, может магическое слово авторитет и тут сработает. И нет, я не думаю о том, чтобы трахнуть почти бессознательную Любку. Я хочу забраться под её броню, стать ближе, ещё ближе… Так, что не прогнать колким словом, не спрятаться. И да — придумывать ничего не пришлось, Люба уснула через три минуты, отлично. Просто бережно хватаю свою ношу, несу её в берлогу, накрываю одеялом, а там… пусть весь мир подождёт. А уж с колхозом ничего не станется. Пусть товарищ старший агроном спит. А когда проснётся… это уже вторая часть плана.

Спящей Любка была такой же милой, как её дочь. Только гораздо, гораздо тяжелее. И да, от неё убойно пахло чем-то ядерным, словно она топливо ракетное пила, как минимум. Машину я подогнал к дому, Любку, значит, извлёк, иду. А на крыльце селезень. Нет, мы с ним уже вполне ладили. Я ему даю пожрать, он за это срет возле дома, симбиоз… Но Люба на моих руках ему категорично не нравилась.

— Пошёл вон, — миролюбиво велел я.

Селезень не проникся, вытянул шею с шипением и ущипнул меня за штанину. Ногу я отдернул, покачнулся, удерживая ношу — не уронить бы главного агронома об землю головушкой. Тогда она точно крепче любить меня не станет.

— Кормить не буду, — перешёл на угрозы я.

Из соседнего дома вышла моя соседка в платке. Поглядела заинтересованно, с одобрением даже. Я выругался — вот уеду в свой особняк на озере, и никаких, нахер, соседей. Селезень взъерошился, распушился, словно кот перед дракой, только хвоста трубой не хватает.

— Вам помочь?

— Нет!

Но тётка уже подошла к забору между нашими участками и… открыла калитку. Какого хрена там калитка, а я не знаю? Подошла такая, наклонилась, продемонстрировав повязанный цветастым платком затылок и селезня моего прихватила, держит подмышкой. Во-первых, проникла на моё личное пространство. Во-вторых мацает моё пернатое. В-третьих, как то слишком пристально разглядывает безмятежно спящую на моих руках Любку. Ещё есть в-четверых. Оно совсем неожиданное — я ревную селезня. Значит от меня ему только жратва нужна, а обнимашки строго от чужих баб? Болтается, гад, лапки перепончатые свесил… точно на диету посажу.

— Благодарю, — отозвался я.

Пристроил агрономскую попу на приподнятом колене — пока дверь открывал, и внутрь вошёл. А тётка все стоит, смотрит задумчиво.

— Можете быть свободны, — напомнил я и дверь закрыл.

Понёс свое сокровище в комнату, устроил на огромной, сделанной на заказ кровати. Хорошо смотрится! Снял с добычи кроссовки. Носочки у Любки беленькие, а пятки чутка запачкались. Какого хрена меня умиляет и это? Носки я тоже стянул. Ноготочки — алые. Мне нравится. Хотел стянуть ещё и джинсы, но понял, что тогда Люба проснувшись меня ими придушит. Объясняй потом, что её беспамятное тело будило во мне одно лишь умиление, а вовсе не некрофила. Накрыл Любу одеялом. Спит — ляпота.

Сварил себе кофе. Интернет провели, теперь он летал, поэтому я общался с Катериной из дома. Полчаса объяснял младшему брату почему ему жизненно необходимо лететь в Лондон. Младший настолько измучился возом ответственности, что лететь ему хотелось в Южную Америку, прятаться от папы в Амазонии, он даже готов был доживать остаток своих лет в шалаше, свитом из лиан на верхушке дерева.

Прошёл час. Время — полдень почти. Спящая красавица делает то, что ей положено, то есть спит. И так сладко спит… Я сел на краешек постели. Потом придвинулся ближе. Затем лёг рядом. Следом решил, что футболка на мне явно лишняя… В общем через пару минут я лежал, уткнувшись носом в её затылок. В светлые, с рыжиной волосы. Волосы пахли чем-то сладким и немного алкоголем. Мне это нравилось. Вообще, уму не постижимо, сколько всего в этой невозможной девице мне нравится.

Нет, я не извращенец. Но… если лежит так беспомощно, отчего бы не потрогать? Из интереса… через одежду. Я провел рукой по предплечью. Скользнул на грудь. Она вздымалась размеренно. Вывода я сделал два. Первое — точно спит, иначе бы с локтя дала. Второе — грудь идеальная. Не маленькая, не большая, а просто по моей ладони. Благо, лифчик у неё не из поролоновой брони, только тонкая ткань, и саму грудь позволяет оценить верно. Сжал даже чуточку…

Потом пошёл обследовать живот. Он плоский, но не перекачанный в фитнес клубах. Женственный. Немного мягкий, гладкий. Провожу пальцем вокруг пупка, а затем упираюсь в преграду — джинсы. Дурацкие джинсы, ужасный предмет одежды, кто их выдумал вообще? Ткань грубая, ничего через неё толком и не пощупаешь… подлезть под ремень тоже не выходит — как влитые сидят. Я… расстегнул пуговицу. Но я человек слова — сказал, через одежду, значит, только так… И вот лежу я, обнимаю Любку со спины, одна ладонь у неё в штанах, поверх трусиков, пальцами как раз упираюсь в смыкающиеся бедра — лежит неудобно. И хоть вой. Член торчком, в голове минимум петарды бабахают, зубы стискиваю, а Любе хоть бы что — спит.

Мучался я совсем недолго, закончилась история вполне естественно — волосы были пушистыми, хоть и пахли забористо алкоголем, сама Любка мягкой и тёплой, а меня селезень разбудил с утра пораньше… я уснул. Снилась мне Любовь Яковлевна собственной персоной. Сидела она на огромном чёрном жеребце, который косился на меня и чуть пофыркивал надменно. А на Любе — платье. Такое, которое в историческом романе заняло бы целую главу описанием рюшек и нижних юбок. Солидное, в общем, платье. Сама Любка веером то ли обмахивается, то ли муху надоедливую отгоняет.

— Пошто девок боярских портишь? Кто их теперь порченых замуж возьмёт?

И бровь заломила. Я растерялся — каких девок? Ну, портил, было дело… но все ж сугубо добровольно! Бегали потом следом, ещё просили… И тут только понял я, что я топлесс, на мне штаны драные, в руках у меня — серп. А кругом поле такое огромное, что при одном лишь взгляде на него мозоли горят и спину ломит. Я растерялся, серп выронил. Попятился назад.

— Куда собрался? — и спрашивает ещё так погано, ласково… — Любишь кататься, люби и саночки возить. Сто плетей!

Тогда я повёл себя совсем не героично, успел даже порадоваться, что сон мой, следовательно позора моего никто, кроме меня не увидит. Я побежал. Несусь, пшеница хлещет по голым, торчащим из коротких штанов коленкам, а потом свит кнута, и смех позади — едкий, Любкин. Я вздрогнул и проснулся.

Рука, по которой удар пришёлся и правда огнём горела. Но только не от того, что по ней стегнули — Любка её отлежала. Одна рука под ней, вторая на ней, с ногами примерно тоже самое. Сам главный агроном тоже соизволила проснуться, лежит, глазами круглыми в потолок смотрит. Круглыми надо полагать со страху.

— Что случилось? — хриплым со сна голосом спросила она.

— Ты воды родниковой напилась, — напомнил я. — И заполучила токсическое отравление, которое похоже повлекло за собой похмелье.

— Господи!

Вдруг проворно выбралась из под моих рук ног, в сторону отскочила, прикрылась даже, дуреха. А мне сразу холодно без неё стало, хотя руке придавленной явно полегчало. Хотя о чем я — пролежал бы, ещё потерпел… не сахарный.

— Ты меня… того?

— Испортил? — подсказал я.

А в голове сон дурацкий… И девки боярские, и кнут, и платье с рюшками.

— Ну… да.

Я глаза закатил — ну, за кого она меня принимает? Даже обидно, честное слово. Любка резво обшарила себя руками, видимо, проверяя все ли на месте. Обратилась бы ко мне — помог бы. Я как раз буквально пару часов назад, как все потрогал, так что если что пропало, скажу достоверно. С сомнением посмотрела на свои расстегнутые брюки, потом на меня.

— Ты сама, — сказал я, и напустил невинности во взгляд. — Ещё футболку меня стянула, насилу утихомирил, аж фиксировать пришлось объятьями. Такая вот она, вода родниковая…

Любка вспомнила про воду и метнулась на кухню. Нашла её безошибочно — дом маленький, деревенский. Вот в том доме, что наозере, ей пришлось бы поплутать. Зашумела вода, видимо, пьёт прямо из под крана. Затем стон.

— Господи, разгар рабочего дня, мать твою…

Завозилась, надевая кроссовки, на носки исчезнувшие видимо забила. Решила свалить по английски, но что-то в её плане явно пошло не так. Скрипнула открываясь дверь, а потом захлопнулась… Любка вернулась в комнату притихшая и бледная.

— Там, — прошептала она. — Там наверное весь колхоз.

Я подошёл к окну и выглянул за занавеску. Забор вокруг огорода обычный — штакетник. А за ним и парочками, и группами, и по одному прогуливается народ. Даже в день моего приезда такого ажиотажа не было. И главное, ни одного магазина даже рядом, ничего интересного вообще, но это не мешает им. Гуляют — пятьдесят метров в одну сторону, пятьдесят в другую. И шеи тянут к моему дому, совсем как селезень, пытаются рассмотреть, что же там за шторами творится.

— Позор, — причитала Любка.

— И замуж не возьмут, — заключил я.

Вспомнил про коня, про платье с рюшками и смешно стало. Любка моего смеха отчего-то не оценила, совсем нет чувства юмора у человека. Ну и ладно, зато на ощупь приятная.