Глава 14. Марк

Старая ведьма успела приложить меня четыре раза. Всё четыре боевых ранения болели достаточно значительно, впрочем особенно обидно было то, что ни за что, ни про что. Практически. Вот не могла она прийти на полчаса раньше? Да блин, хотя бы на пятнадцать минут раньше — я бы постарался уложиться.

Но странно — настроение отменное. Предательскую утку я даже по спинке погладил, пока она сжирала мой завтрак, состоящий из последней нашедшейся дома еды.

— Увидишь тётка с палкой, — попросил я. — Никаких телячьих нежностей. Бабулю можешь не трогать, а вот палку уничтожь.

Селезень покосился на меня налитым кровью глазом и зашипел, видимо не желая делиться жратвой. Я понятливый, я отступил. Иду, в животе урчит, как назло ни одного кафе или ресторана магазин ещё закрыт, а в столовую я ходить теперь боюсь — куча баб приходит посмотреть как я ем. И что-то мне подсказывает, что после вчерашнего баб будет ещё больше. Поем в обед, с трактористами. Или вообще приглашу агрономшу на пикник, пусть дует на мои раны, хотя можно и поцеловать… Пикник я успел вообразить во всех подробностях и к сельсовету подходил мечтательно улыбаясь.

— А пирожков нет случайно? — на всякий случай спросил я у Анжелы, вспомнив ради этого её имя.

Она злобно сверкнула глазами и ушла в закат походкой от бедра. Я пожал плечами — не больно и хотелось. Вообще, пища духовная гораздо важнее, а я ой как наем я, когда всю их богадельню на чистую воду выведу. В течении часа подписал документы на строительство нового офиса, договорился насчёт машин и ещё кучу мелких вопросов. Прошёлся мимо кабинета Любы раз шесть — тишина.

— А где агроном? — грозно спросил я ввалившись в кабинет председателя.

— Так вот.

Он ткнул пальцем в сидящего скукожившись на табуретке тощего рыжего пацана. Я вздохнул.

— Настоящий агроном. Главный.

Председатель закатил глаза выразительно, я прям так и понял, что ходить в главных Любе предполагалось до оперения этого рыжего птенца. Вот же козлы, недовольно подумал я, начисто забыл о том, что сам Любу буквально преследую с самыми, что ни на есть, крамольными мыслями.

— На полях, — буркнул председатель и посмотрел на меня почему то обиженно.

— У неё ж машины нет.

— А, пешком ушла…

Я подавил желание дать в лоснящуюся морду кулаком — ещё не время, и поехал на поля. Совсем случайно я прихватил с собой бутылку вина, даже домой для этого заскочил. Еды дома не было, а вот алкоголь имелся. Штопор взял, два бокала. Тоже совершенно случайно. Любка там утомилась поди, на солнышке, а тут я с вином — воображаемый порно-пикник не давал покоя.

— Была тут, ушла, — махнул рукой тракторист недалеко от горелого поля.

— Подходила, хотела компот попить и сбежала, — сообщила женщина из полевой столовой.

Я так разволновался, что даже перестал выдумывать новые подробности пикника. Куда она делась на такой жаре, пешком? Опять на речку нагишом ушла купаться? Как бы в обморок где не грохнулась. А может её обидел кто и она снова ревет в кустах? Совсем нехорошо было бы.

— Марк Дмитриевич! — окликнули меня сзади.

Я по именам никого ещё толком не знал, но обернувшись подал руку, вежливость превыше всего. Молодой мужчина, лет наверное, тридцати, смотрел на меня пытливо и не без любопытства. Этому то чего надо?

— Я спешу, — напомнил я.

И правда, спешу. У меня машины, новый сельсовет, бухгалтерия, и ещё миллион вопросов, а я битый час по полям голодный катаюсь и ищу рыжую девицу.

— Я быстро, — обещал парень. Потом все же посомневался, но решившись, спросил. — А правда, что вы агрономшу завалили? Любку… Она у нас недотрога, мы даже на деньги спорили…

Я удивился, но не так чтобы. Мудаки встречались, мир полон мудаков. И в большинстве случаев мне на всех них посрать. Они просто не могли до меня добраться, и дело не в деньгах даже — в уверенности в себе. Единственный, кто вышибал меня из колеи, это Любка. Ну, и селезень, если быть совсем честным. А теперь я знаю, что Любку, мою маленькую рыжую гарпию обижают. И чего я раньше не приехал?

— На много поспорили? — спросил я.

— На пять тыщ, — осклабился тракторист.

Я с хрустом потянулся, а потом просто въехал кулаком ему в челюсть. Он упал неловко, грузно, словно мешок картошки, только пыль взметнулась.

— Вычту из зарплаты, — сказал я и пошёл дальше Любку искать.

Я даже про пикник перестал думать. Только теперь в полной мере осознал, что Любе сейчас может быть не до секса. Что все эти взгляды, которые направлены на меня, и не причиняют никакого не удобства, её могут ранить. Что Любку обидели. Долбаный колхоз казался огромным, я ещё плохо ориентировался, одинаковые поля испещренные пыльными дорогами навевали тоску — искать здесь, все равно, что иголку в стоге сена. Вот стогов сена кстати, тут было предостаточно.

Любка нашлась на сенокосе. Стояла на полном холме с красной глиняной верхушкой, руки на груди сложила, и мрачно обозревает свои владения. Эту часть колхоза я совсем плохо знал, и невольно сейчас залюбовался тоже, даже почти понял, почему Люба так эту деревню любит. Это если забыть конечно, что сплетников здесь тьма.

— Ты здесь? — и обрадовался и взволновался я.

Смотрю пытливо — ревела ли? Всех порву. А если ревела, то на груди могучей вполне могу утешить. Любка повернулась ко мне резко, только коса рыжая взметнулась.

— А ты чего ждал, что я в кустах рыдаю?

— Не то, чтобы ждал… опасался.

— Ты такой же шовинист, как и все они. Хотя нет, даже хуже.

И пошла в сторону, торопливо спускаясь по холму. Я следом. Вот чего я сделал не так сегодня? Да я уже два часа по жаре её ищу, волнуюсь, как дурак! И вообще, позволила бы, я все проблемы решил бы одним щелчком пальцев…

— Что сейчас не так? — не выдержал я.

— Всё, все не так! Я унижена, оскорблена, растоптана и хожу пешком, на улице — тридцать четыре градуса. Спасибо, Хабаров, что бы я без тебя делала!

— Машину привезут сегодня…

— Ну, да. Сяду в машину, и стану не просто подстилкой, ещё и проституткой. Прекрасно!

— Ты меня бесишь, — вдруг удивившись сам сказал я.

Любка впереди замерла. Синяя футболка, вдоль спины коса рыжая… медленно обернулась и пошла на меня, грозно, надо сказать, пошла.

— Я бешу?

Я кивнул. Ну, правда же. А сам шажочек назад сделал, и порадовался, что здесь не то, что клюки, даже палки никакой нет — только трава стелется, которую ещё скосить на сено не успели.

— Ты упрямая, — продолжил я отступая. — Вредная. Взбалмошная.

— Ах так! — крикнула Любка. А потом просто — Ах!

И взмахнув руками на меня завалилась. Все бы ничего, я бы на гладкой травке, когда сверху упрямая Любка лежал бы хоть целый день, но коварная трава прятала под собой камни. Я выругался и закрыл глаза. Всё нахер, здесь останусь. Устал.

Любка шустро с меня вскочила и поправила задравшуюся футболку.

— Ямка, — сказала она. — Суслик, наверное.

И пошла. А я лежу, смотрю в небо. Облака плавают, старательно солнышка обходя по дуге, хоть бы одна сраная тучка уже создала трехминутную тень. Зато трава подо мной немного прохладная, щеку щекочет. Красота.

— Я пошла, — отойдя на несколько метров сказала Люба. И Повторила — я ухожу.

— Иди, пожал плечами я и глаза закрыл.

Тишина. Жуки какие-то стрекочут, букашки. Где-то вдалеке грохочет трактор. Солнце жарит. Ушла, наверное.

— Ты тут останешься?

Открыл глаза, стоит, сверху вниз на меня смотрит.

— Ты пришла меня добить? Если так, то возьми камень побольше, чтобы я уже отмучился. А если планируешь меня и дальше буравить взглядом, то встань пожалуйста так, чтобы солнце загородить.

Она задумалась, сомнение буквально читается на лице. И ещё — жалости немного. Нет, я не из тех, кто выезжает на бабской сострадательности, но нужно же уже на чем-то выехать.

— Больно?

— Нет, знаешь, мне нравится. И клюкой по голове, и копчиком о камень… ты иди, иди.

Любка присела рядом на корточки, мне из положения лёжа отлично видно задницу обтянутую джинсами, но я стараюсь туда не коситься. В конце концов мне и правда очень больно и обидно, а ещё похоже какой-то жук мне под рубашку заполз. Я взрослый мужик, но вот жуки всякие и тараканы это же просто фу. Так, лежу, терплю, надо достойно доиграть сцену до конца.

— Прости, я нечаянно…

Угу. Жук прощекотал по пупку, полез куда-то подмышку. Блин, а вдруг паук? Фобий у меня нет, но стоит признать, что пауки отвратительны, а ещё я боюсь щекотки. Стискиваю зубы и терплю, я ж мужик в конце концов! Потом и глаза зажмуриваю — проклятое насекомое явно танцует чечетку на самой щекотной части тела.

— Совсем больно?

— Невыносимо! — ору я, так как пытка действительно становится невыносимой.

Сажусь, лихорадочно расстегиваю рубашку, Господи боже мой, ещё пиджак на мне, ну кто носит его в деревне? Ответ прост — я. Путаюсь в рукавах, едва себя не придушиваю, и наконец сдергиваю с себя одежду. Поднимаю руку — это гусеница. Зелёная такая, пушистая. Прибить бы её, да вроде жалко, и руками трогать не хочется. Глаза поднимаю — Любка смехом давится.

— Это гусеница. Скоро она станет бабочкой.

— Я вижу, — мрачно согласился я. — Я и бабочек люблю не очень. Слушай, сними её с меня, а…

Любка осторожно снимает мелкую зелёную тварь едва касаясь моей кожи. Могла бы и помедленнее… Сажает насекомое в траву подальше а потом снова ко мне поворачивается. Смотрит на мою грудь — на ней синяк. Некрасивый такой, иссиня-черный. Бабка клюкой поставила, лупила она не жалеючи, и внучка вся в неё.

— Нравится? — спросил я имея ввиду синяк. — У меня ещё на спине один, и ещё один возле коленки. Могу все показать.

Любка поступает не стандартно. Совершенно просто удивительно неправильно. Старшие агрономы себя так не ведут. Она о водит контуры синяка пальцем, медленно, а потом легонько касается его губами, а я сглатываю.

— Покажи…

— Тебе голову не напекло? — осторожно поинтересовался я.

— Я тут подумала… репутация у меня итак подмочена донельзя, а тебя бабушка отлупила…

— Мне просто не человечески больно было, — с готовностью подтвердил я. — Я рыдал всю ночь от такой несправедливости, и три раза звонил своему психотерапевту.

Любка засмеялась, а я повалил её в траву — не одному же мне тут валяться. И рот ей поцелуем заткнул — нечего надо мной смеяться. Конечно, ей стало меня жалко. А может и правда просто голову напекло, но анализировать как-то некогда. Вдруг оказалось, что я уже стаскиваю с неё одежду, и одновременно целовать пытаюсь, а знаете, как непросто целовать человека, у которого голова в футболке застряла? Пришлось временно переключиться на грудь, все ещё закованную грудь.

— Бедные мои, — пожалел я оба полушария. — Сейчас я выпущу вас на волю.

— Не разговаривай с моей грудью, — попросила Любка из под футболки.

Потом напряглась и таки голову выдернула. Лежит подо мной, волосы растрепались, грудь ходуном, и даже попытки сбежать не делает, хотя знаю — боится. И даже не верится, что все сейчас случится, и все, что нужно было сделать — позволить её бабушке себя покалечить. Пффф, подумаешь. Отличный секс требует жертв.

Камешки впиваются в кожу — ерунда. Зато Любка лежит подо мной и судя по всему никуда сбегать не собирается. У меня даже в голове зазвенело, словно стая настырных комаров. Потом кровь отлила туда, куда ей положено и слух ко мне вернулся.

— Я сейчас займусь с тобой сексом, — на всякий случай предупредил я.

Люба — это Люба. Лучше перестраховаться, может, у неё вагина зубастая. Честно, я бы даже не удивился, но надеюсь конечно, что там ничего такого нет.

— Да ладно? — скептически поинтересовалась она. — А я думала мы позагорать легли. В таком случае слезь с меня, ты солнце загораживаешь.

— Нет уж.

Любка извернулась и расстегнула лифчик. Могла бы и не стараться, я — профи. Вот в следующий раз точно продемонстрирую свои умения. И как-то так… солнышко светит, жуки жужжат в траве, где-то за холмом тарахтит трактор, а подо мной Люба, и расстегнутый лифчик сползает, чуть видно ареолу соска. Я сдвинул ткань подбородком и лизнул сосок, он с готовностью съежился.

И все, не время дурачиться. Столько ждал этого, смешно сказать, добрый десяток лет, а теперь так неуверенно себя чувствую. Главное — не показывать. И раздевать уже её скорее, решит вдруг сбежать — голая далеко не убежит. Стягиваю лифчик, отбрасываю его в сторону — подальше. И даже задыхаюсь на мгновение, такая она красивая. Такая… беспомощная. И мне кажется важным это ей сказать, вот сейчас, немедленно.

— Ты красивая… очень.

Любка закрыла глаза, словно прячась от меня, а я уткнулся лицом в её шею. Попробовал на вкус — чуть просолена солнцем, прядка выбившаяся из косы щекочет мне кожу. Расстегнуть её брюки, снять их — дело нескольких секунд. Мои — подождут. Хочу видеть голую Любку. Уже не думаю, что убежит, не потому что её опасаюсь, просто вообще ни о чем не думаю. Поднимаюсь с неё, сажусь на траву сам, и Любу на колени. И… расплетаю её косу.

— Ты чего это? — удивилась она и глаза открыла. Теперь они прямо напротив моих. — Я потом заплетать замучаюсь.

— Молчи, женщина, — посоветовал я.

Рыжее золото на её плечах, на груди — соски торчат наружу, это золото переливается через мои пальцы. Стону, зарываюсь в него лицом. Ловлю Любку за подбородок, целую я. А потом она не замечает, что я уже не удерживаю её лицо — целует меня сама. С удовольствием, надо сказать. А мои руки заняты, я свой ремень расстегиваю, неудобно, учитывая, что Любка на мне сидит. Знал бы — вовсе бы без штанов пришёл, ещё время терять на такую ерунду.

Чуть приподнимаю Любкину попу — нужно место для маневра. Расстегиваю брюки, член буквально вырывается наружу, упирается в её живот, Любка отрывается от моих губ и удивлённо округляет глаза.

— Ты же не думала, что мы только целоваться будем?

Сейчас мне жизненно важно оказаться внутри неё. Я так и не доснял брюк, только ширинку расстегнул, чуть сдвинул в сторону Любкины трусики, и направил член внутрь. Все остальное — потом. Любка замерла, не решаясь опуститься, принимая меня внутрь полностью, тогда я обхватил её за ягодицы, и вынудил сесть, толчком подаваясь навстречу.

Теперь я так глубоко в ней, что даже больно немного. Ей — наверняка. Внутри неё очень тесно, очень жарко и да, мокро. Мы замираем в такой позе, глубоко так, что её лобок прижимается к моему. Потом я начинаю двигаться. Любка обхватывает меня за шею, не стонет, дышит прямо в ухо прерывисто, а я не могу, мне крышу стонет, боюсь кончить прямо сейчас — такого позора я не перенесу.

— Черт, — ругаюсь я. — Неудобно.

Сдвинутые трусики мешают, поза не даёт как следует разогнаться. Поэтому переваливаюсь, снова подминаю Любку под себя. Выходить из неё не хочется ни на одну секунду, даже думал сорвать эти дурацкие трусы, но кожа такая нежная… сделаю больно. Поэтому приходится прерваться и таки их снять, на свои брюки забил, перетерплю. Снова вхожу в неё, глубоко, до упора, начинаю двигаться уже свободно набирая темп. Любкины ноги обвивают мою спину, руки шею. Я одной рукой опираюсь о землю, на ней камешки, колкая трава — плевать, второй изучаю её тело, наконец полностью мою. Ловлю губами её губы, ловлю само её дыхание. Всё это вместе — невероятно.

Раньше я не раз фантазировал на тему — как же Любка кончает? Особенно, когда трахал, словно самоутверждаясь, её подружек. И ни разу не угадал. Она кончала так, что прокусила губу в кровь, причём мою. Поцелуй смешался с кровью, влагалище стиснуло член, Любка выгнулась, прижавшись ко мне грудью, у неё даже ноги свело на мгновение. И да, этого я уже не вынес, меня нахрен разнесло в клочья. О том, что существуют презервативы, что можно хотя бы прервать половой акт я даже не вспомнил. Да у меня сейчас спроси, я бы не вспомнил, как меня зовут.

Упал на Любку, затем перекатился, чтобы сверху лежала — я тяжёлый. Пытаюсь восстановить дыхание, выходит не очень. И солнце жарит, и пить хочется, но я бы так пролежал хоть весь день, честно.

— Земля не остановилась, — удивился я охрипшим голосом. — Слышишь, Люб? Земля на месте.

— Замечательно, — откликнулась она куда-то в моё плечо.

— А гусеницу мы наверное раздавили…

Любка оторвалась от меня, мне даже холодно стало, а день жаркий. Хотела было встать, а потом вдруг вспомнила, что голая, попыталась прикрыться. А может её даже не я смутил, а то что разгар дня, мы в чисто поле и от трактористов нас отделяет один лишь холм. Засуетилась, принялась искать в траве одежду, но я то знатно её раскидал. А мне — только брюки застегнуть, что я и сделал поднявшись. Стою, кругом трава зелёная, в которой Любка рыщет, чуть в стороне, за холмом, бороздят луг два трактора.

— Стесняешься? — поинтересовался я.

— Ни капли. И да — общественное мнение меня нисколько не смущает.

— Отлично, а то меня трактористы увидели, и как раз сюда идут.

Любка взвизгнула, плюхнулась на землю и на четвереньках к найденным джинсам метнулась. Волосы распущены, к идеальной заднице прилип листочек. Мне бы чувствовать себя удовлетворенным, как ни как гештальт закрыт, а мне почему-то грустно.