Глава 20. Марк

Удобного мне рейса не было лишь один раз в неделю. Вот сегодня, даже не удивительно, да? Я бесил я всю дорогу, удивлённые взгляды окружающих настроения не добавили. Здесь, внизу тридцать градусов и наши грязные куртки приковывают повышенное внимание. Ну, ещё разбитое лицо брата. А я борюсь в желанием ударить ещё раз — так сильно он не бесил даже в свои пятнадцать.

Трубку не брали обе. Не Люба, не Элина, которую непонятно каким ветром вообще в деревню занесло. Всю ночь я метался по номеру, а утром вылетел первым же рейсом в Россию — лететь пришлось с пересадками. Брата я подумав забрал с собой, сделка явно сорвалась, хватит его прикрывать, пусть отвечает перед отцом…

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спокойно спросил я, после того, как узнал о Элине.

Славка только нервно помотал головой, верил я ему не особо, но бить снова было уже жалко. Днем мы были уже в России, трезвый младший хмуро смотрел на мир из под распухшего отекшего века, я был настроен не более оптимистично. Трубку взяли в офисе, точнее в сельсовете. Сказали, что агроном на поле, почему не берет трубку непонятно, но можно поговорить с Виталиком — он тоже агроном и рядышком сидит, чай пьёт. Потом добавили, что моя жена чудесная женщина, а я испытал дикое желание побиться головой о стену. Следующий перелет занял всего два часа и вечером мы были в своём городе.

— К папе пока некогда, — сообщил я брату. — Сейчас прилетим и сразу в колхоз. Одного я тебя не отпущу, иначе умчишь в Караганду и ищи тебя там потом.

Славка смирился. Моя машина ждала на парковке, брата я дотащил за шкирку и засунул внутрь, а был порыв — в багажник. Я ума не мог приложить что делать с бабами, что делать с братом, вообще, что делать. В деревню, если честно, ехать страшно. Это наверное, как Славка боится к отцу — он там точно люлей получит по самое не хочу. А мне страшно, что не получу, приеду, а окажется, что Любке все равно. И орать на меня не будет, а лучше бы наорала…

Когда показалась знакомая ржавая железка у меня даже ладони чутка вспотели, которыми я руль стискиваю. Младший подлец спит себе, а когда на дрянной дороге машину подбрасывает, его голова стучится о стекло, что его нисколько не беспокоит.

— Ты меня хоть покормишь? — поинтересовался он, когда въехали в деревню. — Я жесть голодный.

Лететь пришлось эконом классом, что в жизни младшего наверное случилось в первый раз, кормили там так себе, это изнеженное создание жрать не стало. В городе не останавливались… ничего, пусть терпит. Я гоню к Любке.

Торможу и понимаю — дома её нет. Время, конечно, позднее, одиннадцать, но спать не должна, кто вообще спит в одиннадцать? Но окна тёмные. Тем не менее я из машины вышел, постучал. Затем снова набрал её номер — даже гудков нет, видимо, закинула в чёрный список. Пиздец, прекрасно. Чую — спряталась у бабушки. Все нужные сведения я мог получить в сельсовете, но только утром, а мне сейчас знать нужно.

— Хозяйка! — ору я и стучу к соседке.

Соседи знают все. Через несколько минут загорается свет, дверь открывается не сразу — меня разглядывают в щель, я терплю, я само смирение, а то, что взорвусь сейчас, так это не имеет никакого значения.

— Аааа, миллионер, — признали меня наконец.

Славка фыркнул из-за спины, а дверь открылась. Передо мной стояла пожилая женщина в халате, из под которого выглядывала весьма фривольная ночнушка в в кружевах. Брат снова фыркнул, а я подумал, что можно выбить ему зубы — расходный материал, можно новые поставить.

— Хабаров, — представился я. — Марк Дмитриевич.

— Слушаю, — церемонно ответила соседка.

— Люба… агроном, Любовь Яковлевна, вы не знаете, где она может быть?

— Так у бабушки, — махнула рукой женщина. — Где ей ещё быть? Дома опасно. Ограбили, все вынесли, на стене кровью написали — за все заплатишь своей жизнью. Я на работе была, не видела, а вот Светка…

И принялась рассказывать. Про позор, про девичью честь, про кровную месть. Я обернулся, посмотрел на Любкин дом, вроде стоит мирно, ни что в нем не указывает на недавние страшные события, в которые если честно, верится с трудом. Но дыма без огня не бывает, начинаю беспокоиться.

— С Любой все в порядке? А с девочкой? — соседка кивает. — Адрес бабушки скажите, пожалуйста.

— Это Нади штоль?

Голос спускается до шёпота, я нетерпеливо киваю.

— Да.

— А может, не надо? Она же вас побьёт, а вы такой хорошенький…

Синяки, которые только вот сошли вдруг напомнили о себе и заныли. Подумал — братом прикроюсь, так ему и надо. Адрес взял — совсем близко, в деревне все близко, если не пешком в жару. Столько упорно добирался, не спал толком, не жрал, цель вперёд толкала. А теперь стою перед нужным домом, окна светятся, даже силуэт чей-то видно за шторами, и идти — страшно.

— Не ссы, — сказал сзади Славка. — Будь мужиком. В конце концов, чем быстрее тебя отпиздят, тем быстрее я пожру.

Я снова подумал — план прикрыться братом от клюки совсем неплох. Вздохнул. Идти навстречу бабушке совсем не хочется, но там Люба… шагнул, потом ещё разочек шагнул, так до самых дверей и дошёл. А там уже отступать некуда… я постучал.

— Кто там?

Я чуть не ответил — миллионер. Тогда б меня точно убили, а Славка бы лопнул со смеху, впрочем так ему и нужно.

— Марк Хабаров.

В щелку тут меня никто не разглядывал, дверь распахнулась сразу, без прелюдий, и бабка предстала передо мной во всей своей грозной красе. Халат гламурный, пушистый, в полосочку, до самого полу, а из под него тапочки розовые, тоже пушистые. Волосы собраны в пучок, совсем пегий от седины. Очки круглые в роговой оправе. Это было даже мило, но клюка, чёртова клюка в её руке…

— Чего надо?

Голос грозный, клюка чуть по полу постукивает. Страшно, но отступать некуда, позади Москва… Черт, совсем плющит.

— Мне бы с Любовь Яковлевной поговорить, — заискивающе прошу я.

— А больше ничего не хочешь? — любезно осведомилась бабка, и улыбнулась даже.

— Нет… не хочу.

Бабушка шагнула на меня, я назад. Где-то за её спиной мелькнула фигура, для Любки точно маловата, девочка. Значит точно тут.

— Пошёл вон, — велела бабка. — И не приходи сюда больше, чтобы глаза мои тебя не видели.

— Нет.

— Давно с клюкой моей не любился?

Смешно, честно, и смех и грех. Весу в бабушке наверное и пятидесяти килограмм нет, вон какая крошка, а как её обойти? Сражаться с бабушками я не приучен, тем более с бабушками таких важных мне женщин. Что делать?

— Спит она, — информирует бабушка. — А завтра ты не приходи. И послезавтра… нечего ходить.

Я пролетел кругами с пересадками половину Европы и небольшой кусок России за сутки, только для того, чтобы споткнуться об упрямство бабушки. Я все же отступаю — у меня родился план. Ещё раз заглядываю через бабушку в дом, потом иду к дороге. Здесь весь дом на глазах, со всеми немногочисленными светящимися окошками.

Я считаю — за спиной у бабушки был коридор, из него кухню было видно, значит та дверь в сторону точно ванная, а в эту сторону гостиная и одна-две спальни. Осталось высчитать которая Любкина.

— Люб, — кричу я, так чтобы она дома точно услышала. — Я завтра вернусь, и послезавтра, и никуда отсюда не денусь! По крайней мере без тебя! Ты слышишь?

Одна шторка шевельнулась и я молниеносно решил — Любка. Значит там её комната. Теперь можно отступать. Младший уже в машине ждёт, газую и к дому. К тому, в котором живу. В нем тоже окошки светятся… у меня уже аллергия на окна. Во дворе стоит машина, мой кряк сидит на ней с самым злобным видом. Меня увидел, засипел, заклокотал, слетел, и к ногам, думал даже ластиться начнёт, как кот. Стучу в дверь и проклинаю все на свете.

— Привет, — улыбается Элина так, словно весь день меня сидела ждала, хотя хрен её знает, может и ждала. — Ты почему так долго?

— Какого хрена ты здесь делаешь? — возмутился я. — И что, у тебя ума не хватило покормить мою утку? Ты что, не видишь, что он голодный?

Элина отшатнулась назад, а Славка наоборот поближе подошёл. Когда моя жизнь превратилась в цирковое представление?

— Не так я нашу встречу представляла, — поджала губы Элина. — Я пошла на такие лишения…

— Зачем? Какие, блядь, лишения? Просто сажай свою задницу в машину и уезжай обратно! Что ты здесь потеряла?

— Тебя.

Господи, ну вот что делать с этими бабами? Родители были против нашего развода. Тогда я ещё позволял отцу влиять на свою жизнь, взбунтовался в этом году. Нам дали на примирение два года. Я вообще забыл о том, что женат и вспоминать не желаю. Всех на хер, Элину, отца, Славку. Завтра юриста дерну, пусть оформляет развод.

— Уезжай, — по человечески попросил я. — Просто уезжай сейчас.

Дверь перед моим лицом захлопнулась, я выматерился. Время полночь, я стою на улице с уткой подмышкой и не понимаю, что делать. Ах да, ещё я чертовски голоден, и мне негде ночевать, но сдаваться и ехать в город я не намерен.

— Поехали в новый дом, — команду брату.

Там нет еды никакой, зато там есть вагончик с кроватями, когда дом строился в нем жили посменно, чтобы не мотаться каждый день в город. Вот там и переночуем, может даже пожрать найдём, если повезёт.

— Это утка? — нервно спросил Славка.

— Утка, — спокойно ответил я. — Моя личная утка.

Селезень, которому кататься нравилось растекся по сиденью и расслабился. Представляю, какой стресс ему Элина причинила, надеюсь хоть не пнула, пробиваясь в моё жилище.

— А она не насрет?

— Умнее тебя будет.

Машину я загнал на участок. Славка хотел попасть в дом, но я адски устал, а дома делать совершенно нечего — ни еды ни мебели. А мне и жрать хочется и спать. А ещё в душ и чистые трусы надеть, носки и вообще, я уже сутки в этой одежде… нужно хоть немного себя в порядок привести, иначе и домогаться Любы стыдно. А домогаться придётся, добровольно она меня к себе не подпустит.

— Нам туда.

Я махнул в сторону вагончика. На двери замка нет, она скрипнув открылась. Нашарил на стене выключатель. Здесь… мило почти. Даже обои в полосочку на стенах. Стол, на нем клеенка, электрический чайник. Вдоль стен две двухъярусные кровати. Они застелены, но спать на чужом белье…

— Мы что, здесь спать будем? — недоверчиво спросил Славка.

— Будем, — кивнул я. — Сбежать у тебя без шансов, телефон я отобрал, машину не дам, хочешь, иди пешком, всего то, чуть больше сотни километров.

— Я жрать хочу, — снова вздохнул он.

Я открыл шкафчики. Чай в пакетиках, несколько супов тоже в пакетиках, половина зачерствевшего батона, упаковка печенья. Вода под столом в пятилитровке, наполнил чайник и включил.

— Пир просто. Садись делай себе суп.

Я вытряхнул брикет с лапшой в тарелку, насыпал сверху ядовитой приправы и налил кипятка. Запах пошёл сомнительный. Брат посомневавшись повторил все за мной. Ну, что я могу сказать… суп мы сожрали. Надеюсь, это был полезный опыт. И чаю попили, пахнущего веником, в прикуску с каменным печеньем. После этого Славка вырубился на своей шконке не снимая одежды просто моментально, а селезень, который суп жрать отказался, устроился на подушке рядом с ним.

Душ для рабочих имелся, но воды в нем почему-то не было. Я повизгивая искупался в озере. Вода в темноте совсем чёрной кажется, и хочешь не хочешь, вспоминаются русалки, и проклятия, и кажется, что вот-вот ноги коснётся… или коснулось… Я сайгаком выскочил из воды и решил — больше никогда. Пусть озеро будет для красоты, но я в него больше не полезу.

Натянул футболку и джинсы из дежурной сумки, что ездила со мной в Европу и отправился к Любе. Ночь, точно спит. Но это хорошо — значит бабка цербер спит тоже. А я… я тихонько. И машину бросил на перекрёстке, дальше пешком пошёл, дабы не шуметь раньше сроку. Перелез через забор, свалившись в кусты, оцарапал руку — мало мне видимо побоев бабкиных. Согнулся в три погибели и к дому бегу. Ночи летние, тёплые, окна все приоткрыты. Нахожу нужное и скребусь тихонько, только бы бабка не проснулась.

— Люююб, — зову я. — Люб, ну, отзовись.

Шторка чуть шевелится, есть контакт! Я торопливо перебираю в голове все, что собирался сказать, и кажется, ерунда, не подходит ничего… Я несколько лет управлял отцовской компанией, я много говорил, уметь говорить — половина дела. А сейчас… ничего.

— Люб, — жалостливо шепчу я, вспомнив, что бабы любят жалеть. — Я без тебя не смогу, правда. И не хочу мочь. Ты же в деревне спряталась… как в норе, а это неправильно. Давай я тебя заберу, тебе же плохо тут. И тебя, и твою девочку. Знаешь, сколько в мире всего интересного? Твоей девочке понравится… Слышишь меня?

— Ну?

Шёпот совсем тихий, я карабкаюсь ближе к окну, прижимаюсь носом к стеклу — ни хрена не видно, бликует. Но то, что отвечает, это конечно радует, значит не все потеряно.

— С Элькой у нас давно ничего нет. И женились то мы, потому что отец сказал, я тогда слушал его… она и не плохая, глупая только, как пробка. Я завтра развод начну оформлять… Люб, ты выходи на улицу, поговорим, только осторожно, чтобы твоя церберша не проснулась.

Створка окна тихонько открывается внутрь. Я весь подаюсь туда и нос к носу сталкиваюсь… с бабкой. Луна вылезла, в её холодном свете чётко видно каждую морщинку на лице церберши, тонкую длинную косу, которую она заплела на ночь, ночнушку в цветок, и торчащие из под неё худые ключицы.

— Церберша, говоришь? — шепчет бабка.

— Ой, — отвечаю я.

Ничего другого в голову и не приходит. Она… она за кончик носа меня схватила. Старая, пальцы тонкие, а силы — немерено. А я, блядь, в такую ситуацию ещё ни разу не попадал.

— Только попробуй заверещи, — продолжает она. — Ребёнка напугаешь. Понял?

— Понял, — отвечаю я.

— Будешь дёргаться сливу сделаю. Знают миллионеры, что такое слива на носу?

— Знают…

Я хотел кивнуть, но не смог — нос в плену. Стою, не шевелюсь.

— Будешь рыпаться, Жорику позвоню. Усек? — я не понял, кто такой Жорик и зачем ему звонить, но на всякий случай согласился. А ещё потому, что обижать бабушек нельзя, даже если они такие свирепые, особенно, если это бабушка такой важной для тебя женщины. А бабка продолжила. — Чтобы я тебя тут больше не видела. Не для тебя она, своих бы тараканов разогнать. Езжай на свои Мальдивы и дорогу сюда забудь. Понял?

— Нос отпустите, — попросил я. — Мне больно. И никуда я не поеду… Любке не пять лет, сама решит. А я буду здесь столько, сколько сочту нужным. В конце концов я ещё урожай не собрал, и вообще никуда не спешу.

— Вот гад, — выругалась бабка. — А ну пошёл вон пока Жорика не позвала!

И нос мой отпустила, потом осторожно окно закрыла, хотя я думал хлопнет. Ах да, ребёнок же спит… Я нос потёр — как бы не пришлось завтра с красным ходить и потрусил обратно к машине. Нужно новый план придумать.