Глава 22. Марк

Мне казалось, что я с глубокого похмелья. Пару дней без сна, несколько перелётов, работа лопатой на долбаной европейской горе — я был без сил. Мышцы болят, с удивлением понял — настоящий физический труд не сравнится с ежедневным забегом в тренажерку. Мать вашу, да я умираю. Надо спать, да, нужно выспаться, как следует, а я уснул только под утро… и зудит что-то, пищит комаром над самым ухом, не разобрать. Я сдался и открыл глаза. И поморгал даже, подумал — кошмар снится. Миленький такой кошмар, в розовом платьице, с двумя косичками, на них — белые бантики.

— Ты чего тут? — удивился я. — Мама где?

— Бабушка сказала, что мама в город по делам уехала.

— Понятно… А бабушка где?

— Обе бабушки в больнице.

Я с трудом поднялся — таки все болит. Таблетку бы, да где её тут найдёшь? В аптечке, в машине, во! Добрел до рукомойника, вода еле сочится, с трудом умылся, почистил зубы щёткой, которая валялась на самом дне дорожной сумки. Все это время девочка стояла за спиной и молчала, теребила кончик бантика.

— Сейчас я тебя к деду отвезу, — сказал я. — Ты кушать хочешь?

— Нет.

— Везёт…

Я бы за простую овсянку, горячую, с маслицем душу бы продал. Или за яишенку с половинкой помидора и хрусткими ломтиками бекона. Вот сейчас отвезу девочку и попрошу, чтобы покормили в колхозной столовой. Там конечно без хрусткого бекона, но вкусно и сытно.

— Тут дядька был, — вспомнил я. — С синяком и уткой. Ты не видела?

Девочка покачала головой. Я вышел из вагончика и увидел трогательно маленький велосипед лежащий в пыли посреди двора. И только сейчас до меня дошло — она одна сюда добралась. Чокнутая девочка, вся в маму.

— Ты одна приехала? — переспросил я, на всякий случай. — На велосипеде?

Девочка кивнула, я выматерился, и поймал её укоризненный взгляд. Ну, сами подумайте. Время уже полдень, жара адская, это вам не Альпы, до деревни километра три, а до этого ещё до длиннючей улице, и все это на солнцепеке. Я конечно сам не мамаша года, но с Любой надо поговорить — негоже ребёнка оставлять без присмотра. Я телефон достал, позвонил ей — не берет трубку, все ещё обижена… Ладно, разберёмся по ходу.

— Я сейчас помоюсь, — объяснил я девочке. — Потом что нибудь покушаю, потому что два дня не ел нормально, а потом отвезу тебя обратно. Хорошо?

Она снова кивнула. Моё ночное позорное купание мытьем можно было считать весьма условно — темнота пугала и возможные русалки. Сейчас озеро лежало мирной гладью, нырну, и голову помою куском мыла, которое лежало на краю рукомойника. Такие вот миллионерские будни. Взял мыло, вафельное жетское полотенчико, пошёл, сложил их на краю причала. Раздеваться начал, обернулся — девочка стоит. Ну, что же, купаться придётся в трусах. Плюхнулся в воду, нырнул, потом смотрю — сидит на краю, ноги свесила.

— Ты не уйдёшь? — спросил я. — Можешь погулять, пока я моюсь.

— Не уйду, — ответила она. — Вдруг вас русалка под воду утащит?

— Тогда спасать меня будешь?

— Нет… поеду на велосипеде обратно и скажу дяде Жоре, что вы утонули.

Прелесть какая. Я с трудом помыл голову — мыло не пенилось ни хрена. Потом с такими же усилиями вытерся — полотенце воду не впитывает. Выставил девочку из вагончика, запер дверь, переоделся. Вот, теперь почти человек, только от дешёвого мыла кожу стянуло. Ещё пожрать бы.

— Эге-гей! — крикнул с улицы Славка. — Еда пришла пешком! Давайте встречайте, я тащил пакет в руках, а ещё долбаную утку, которая поперлась со мной и посреди дороги устала!

Я вышел. Славка стоит с пакетом и уткой подмышкой. Помятый, фингал никуда не делся, если только припухлость спала и теперь видно голубой глаз. Стоит и на девочку смотрит, а она на него.

— Это мой брат, — представил я. — Это девочка, она не кусается. Сейчас пожрем и я её домой отвезу.

— Понятно, — заключила девочка. — Ещё один миллионер. Бабушка сказала, что все беды от вас.

Славка прыснул, я дал ему лёгкого подзатыльника. Есть сели расстелив одеяло за вагончиком — и тенек тут, и травка. Воды нагрели в чайнике, заварил чай в больших кружках, одну дали девочке. Бутерброд ещё дали — булка, пластинка сыра, кружок помидора, пара колечек лука, ветчина, соус, ещё сыр, ещё какая-то хрень и сверху снова булка. Сидит, двумя руками это богатство держит, и не знает, с какой стороны поступиться. А мы ей ещё яичницу, жареную на плитке, без бекона, но с помидором, кусок копчёной рыбы, два персика, банан, плитку шоколада и йогурт. Славка знатно оголодал и похоже скупил половину магазина.

— Я столько не съем, — важно сказала девочка. — Но я буду очень стараться.

Откусила персик, потом краешек гигантского бутерброда, затем потянулась за рыбой, сковырнула кусочек яичницы, запила все это пепси, потом принялась за чай с шоколадом и йогурт. Аппетит однозначно хороший, но как-бы меня за такое меню Любка не убила. Хотя, опять же, за детьми следить нужно.

А сам я ем, и мне божественно вкусно и хорошо. Ещё бы Любу сюда обиженную, и вовсе красота. Сижу, сыто на солнышко жмурюсь, нужно ещё сигарету найти, Славка ушёл в озеро плескаться, девочка персиками кормит утку… А я чай крепкий прихлебываю. Правду говорят — утро вечера мудренее. Вот поспал, и сразу все прекрасно, и Любка меня сразу простит, как увидит, что я нашёл её пропавшего ребёнка… Корыстная конечно мысль, но очень заманчивая.

— Нужно ехать, — наконец сказал я. — там наверное весь колхоз тебя ищет. А давай скажем что это не ты ко мне на велике приехала, а я тебя спас, например, ты в лесу потерялась, а на тебя волк напал? А я его поборол и спас тебя героически.

Девочка вздохнула, налила чаю в тарелку, подула, потом проверила — не горячо ли? И чай этот для утки поставила. Эта зараза уже так обожралась, что сидит, крылья в разные стороны и еле дышит. Нужно ему беговую дорожку купить, специальную, для животин, чтобы не разжирел.

— К нам папа приехал, — решилась после долгого молчания сказать девочка. — Говорит, тебя с собой заберу… А я никуда с ним не хочу. А мамы нет, и бабушек нет, дедушка меня в бане спрятал и сказал не выходить. А я вышла, велик взяла, и по задам сюда приехала, к вам… Вы меня не отвозите туда, пожалуйста, я пока тут побуду. Я хорошая, буду за вашей уткой следить! А папа сюда не приедет, побоится.

— Запрыгивай в машину, — строго велел я, сбросив с себя все сонное расслабление махом. — Сейчас же.

Девочка поняла с полуслова и направилась к машине. Дверь приоткрыла внутрь заглянула и остановилась озадаченно, на меня оглянулась.

— Без бустера? Мама не разрешает…

Я вздохнул, притащил из вагончика подушку, благо выходной, нет тут никого и никто моего падения в виде кражи чужого супа и постельного белья не увидит. Бросил подушку на кресло, жестом пригласил ребёнка внутрь и пристегнул. Затем выудил из воды брата — пусть на глазах будет.

— Мама где? — ещё раз спросил я.

— Баба сказала, что в город уехала, а дед сказал, что она на работе. Но они оба краснели, не знаю я, где мама.

Мокрый младший смотрел на меня неприязненно и пытался отодрать прилипшую к коже рубашку, застегнуть пуговицы — я работу ему не облегчал, гнал во весь опор. Дорога заняла всего несколько минут, но я опять подумал, сколько же ехала по жаре девочка, крутя педали, а колеса у велосипеда такие маленькие…

— Вы превышаете, — пискнула с заднего сидения девочка. — И за рулём разговаривать нельзя по телефону.

Какая умная, хмыкнул я, но ничего не сказал. Ситуация настораживала, да и звонок я сделал только один — Варьке. Сейчас примчится пара человек юристов, а ещё пара из папиной охраны, пусть, лишними не будут. Я лихо, взметнув пыль притормозил у дома родителей Любки, благо уж этот адрес мне знаком.

— Со мной пойдёшь или останешься в машине? — спросил я у девочки.

— С тобой, — ответил Славка, и малая глаза закатила, совсем, как её мать.

— За юбку тогда держись крепче, — хмыкнул я.

Втроём мы из машины и вышли. Я, Славка, посередине девочка. Во дворе дома стоит пыльная шкода, и девочка смотрит на неё буквально со страхом, что же, по крайней мере папашу искать не придётся. С соседнего двора выскочила мелкая собачонка, облаяла нас с ног до головы, отлично поработав вместо звонка. Из дома выбежал дед, сразу же бросился к внучке, а затем и папаша вышел.

— Денег захотелось? — спросил я. Урод хмыкнул, а я к девочке повернулся и велел строго — глаза закрой.

Она послушно закрыла глаза, а я с размаху ударил папашу кулаком. Нос хрустнул, сам мужик сполз на землю, растерялся, видимо, не ожидал от меня агрессии. Я посмотрел на него сверху вниз. Ну, смазливый… Лысина скоро на затылке будет, вон через светлые волосенки розовую черепушку видно. Чего в нем Любка вообще нашла?

— Ещё вопросы есть?

Девочка открыла глаза. Не ахнула, нисколько не испугалась, деда только за руку взяла. Вся компания смотрит молча, а Славка с явным удовольствием. Кажется, о поездке в деревню он нисколько не жалеет. Мужик же встал, отряхнул от пыли светлые пижонские джинсы в облипку, подарил мне пламенный и гневный взгляд. Мне даже улыбнуться захотелось — он меня веселил.

— Я уже в соцзащиту позвонил, — сказал он. — Сказали на такое вопиющее нарушение родительских обязанностей уже едут. С ментами. Сейчас ребёнка изымать будем. Понял? А ты ничего не сделаешь, ровно как и её блядская мамаша.

— Я у тебя яйца изыму, — ласково пообещал я. — Малыш, закрой глаза. И уши тоже.

Она зажмурилась и уши закрыла. Прелесть, а не ребёнок. Я ударил ещё раз, папаша скорчился на земле, но и оттуда продолжал поливать и меня, и Любку отборным матом. Право слово, хоть бы спасибо сказал, что пока прохлаждается где-то, его ребёнка в такую замечательную девочку вырастили.

— Люба где? — подошёл я к деду.

— Так в полиции, — растерялся он, и виновато посмотрел на дочку. — В поджоге обвиняют.

Я сам едва не выматерился, потом вспомнил — ребёнок. Не буду опускаться до уровня её отца.

— Где участок знаешь? — она кивнула. Я к деду обратился. — Я малышку пока заберу, а то это чмо сейчас очухается и снова гадости творить будет. Хорошо?

Дед кивнул, переводя взгляд с меня на поверженного папашу и обратно. Я девочку подмышку и поскакал к машине, время терять нельзя. Хорошо, что юристы уже едут, они вон и мамаше пригодятся.

— Весело тут у вас, — хмыкнул братец. — А я то думаю, чего тебя так сюда потянуло…

— Заткнись, — ласково попросил я.

— Вот тот дом с синей крышей, — сзади сообщила малышка. — Приехали. Я с вами пойду, мне тут одной страшно, хочу к маме.

К маме, так к маме. А её мама — за решёткой. Смотрю и дикий ржач пробивает, ладно хоть сдержаться получилось. Девочку сразу к решеткам и бросилась, обнимаются через них, прямо из мелодрамы кадр.

— Маааама, ты в тюрьмееее, — рыдает девочка и за руки маму хватает. — Как я буду без тебя жить? Кто меня в школу будет водить? Мне что, с бабушкой жить придётся? Она мультики смотреть не разрешает, говорит вредно…

— Зая, меня сегодня выпустят, — вторит Люба и тоже ревет. — И мы с тобой сразу миллион мультиков посмотрим, я телевизор новый в кредит куплю, самый огромный!

Дурдом просто, цирк на выезде. Я в кабинет к оперу иду, плюхаюсь на стул, но отсюда все хорошо слышно.

— Дядя миллионер папу побил, — продолжает плакать девочка. — И сказал, что яйца изымет! Как бабушка, да, когда поросят кастрирует?

Я поморщился, и Славке кивнул, чтобы дверь закрыл — стало гораздо тише. Участковый несколько побледнел, но вид имел воинственный.

— Вы девочку украли, — робко начал он. — Мне её папаша заявление уже написал о пропаже.

— Это что ли? — спросил я, увидев листок на столе. Взял его, пробежался глазами, порвал пополам и в карман сунул. — Всё, нету дела.

— Ну… разве можно так, это же документ…

— Можно, — улыбнулся я. — И нужно. Сейчас мои юристы подъедут и разберутся, что и как. А теперь скажи, кто заявление на поджог писал, если я, владетель газет и пароходов ни сном, ни духом?

— Так председатель…

Участковый ерепенился, но клетку Любкину открыл, взяв с неё три обещания, что до приезда оперов не сбежит. Тоже мне, нашёл Мату Хари. Любка села в коридоре на кушетке, скукожилась вся, девочку свою в объятья захапала и не выпускает, а та только и сопит ей в плечо. Снова же, мелодрама. А на меня Любка не смотрит, глаза отводит.

Опера не спешили — прибыли вместе с моими юристами. Я отправился искать председателя, и девочку с собой забрал — нечего ей смотреть. Председателя и след простыл, словно специально спрятался, а девочка сидит, смотрит в окошко, периодически вздыхает печально и слезы по щекам. Вот честно, у меня даже сердце дрогнуло.

— Всё будет хорошо, — успокоил я её.

— Обещаете?

— А то, — расхохорился я. — Миллионер я или нет? Возьму и куплю весь участок вместе с ментами, хватит слезы лить. Тем более я там своего брата оставил, у него все под контролем?

— А он точно тоже миллионер? — уточнила она.

— Точно. С фингалом, правда, но у него теперь два качка рядом для авторитета.

Дальше события продолжали радовать не меньше. Председатель нашёлся в бане, парился он. Вытащил его, живот дряблый белый, грудь обвисшая волосатая, кальсоны по колено, которые успел натянуть, как меня увидел — красота. И все жировые складки мелко-мелко трясутся, видать, со страху.

— А если страшно, — прошептал я. — Какого хрена творишь?

— Ну я, — промямлил он. — Ну она… трактор сгорел, новый между прочим трактор.

— Ты за него из своего кармана платил?

Я бы ему и одеться не дал, но девочку зрелищем обвисших мужских сисек пугать не хотелось, поэтому позволил натянуть халат и тапки. В таком виде мы его и отвезли в участок, что располагался в избе с синей крышей. Едем, а девочка на него смотрит, как на врага народа, председатель жмётся, то краснеет, то бледнеет.

— Не смотри на дядьку, — попросил я. — Видишь, он маленьких девочек боится.

Она прыснула со смеху — тоже хорошо, хватит реветь и представлять себе страшную жизнь без телевизора. Уже в участке замученная женщина средних лет в мятой форме устало на меня посмотрела.

— Думаете мне это не поперёк горла? — вздохнула она. — Да я терпеть не могу богачей, уж простите. И понимаю, что дело вынудят закрыть. Но сейчас не могу ни как, в район надо ехать, делу же ход дали… не могу я так сразу. И отзовите уже своих собак, затрахали…

И кивнула на мою юристку — огонь баба. Не в смысле, что красавица, в ней весу центнер, зато из него минимум десять килограмм на мозг. И плевать ей, что в выходной дёрнули в деревню из-за сгоревшего поля, надо, значит надо.

— Сейчас поедем, — кивнул я.

— Мне бы улики, — попросила оперша. — Хоть какие нибудь. Да хоть сфабрикуйте, только отстаньте уже от меня…

Я вспомнил, что одной из первых мер после поджога были камеры. Их установили на столбах вдоль посёлка, на всех выездах, даже на грунтовках, и на перекрёстках внутри села. Отмашку установить я ребятам дал, но не знал, работали ли они в полную меру, или нет. В общем в течение следующего часа камеры снимались со столбов под взглядами толпы зевак. К счастью, большая часть из них исправно работала. Может, что и получится… но даже если нет, я знал, что ночевать в участке Любка не будет.

— Мама звонила, — сказала мне Люба. — она задержится до позднего вечера, лекарства какие-то нужно купить. Ты Маришку пока деду отвези…

И ни слова про мужа, ни слов благодарности, ладно похер, не жду их, но хоть бы посмотрела на меня, а она все взгляд отводит. И меня выбешивает это, невозможно просто.

— Отвезу, — сказал я. — Езжайте, развлекайтесь.

Вся толпа, с юристами, с дрожащим председателем, с Любой, с операми отчалила в райцентр. Я остался — я обиделся. Я может герой геройский, а она на меня не смотрит. Поехал отвозить девочку к деду, благо папаша её куда-то делся и в суматохе про него забылось. Дело уже к вечеру, а я мало того, что обиженный — ещё и усталый. А дед сидит на крыльце и смотрит в пространство.

— Это вы, — обрадовался он. — А меня Яков зовут, Яков Петрович. Я сижу и жду вас, не знаю, когда Маришку привезёте.

— Привёз, — отрапортовал я.

— Тут такое дело… Лекарств нет в больнице нужных, надо в город ехать, пока аптеки не закрылись. Жену в районе подхвачу и поедем… бабушка у нас в больнице.

— Помощь нужна?

— Нет. — И правда, какая помощь, гордое же семейство, нужно догонять их, помощь впихивать насильно, а они вон не смотрят и сливу сделать обещают. — Если только… вы за Маришей не присмотрите? Я за часа четыре обернусь.

Я посмотрел на часы — время начало девятого. Ещё четыре часа? Да пиздец. А потом на девочку посмотрел — стоит и ждёт. Так устала, что все равно ей наверное, оставят её, или потащат куда на ночь глядя… И жалко её стало. В конце концов, она хлопот никаких не доставляет, а если смотреть по совести, так разумнее меня будет. Да и потом, вдруг папаша вернётся…

— Присмотрю, — согласился я со вздохом.

— Тогда в дом идите, там в холодильнике борщ, плов ещё есть, он совсем свежий, только разогрейте.

У меня настроение сразу поднялось. Я конечно жрал днем, но тогда было… до папаши, до ментов, до поисков председателя и камер. В общем очень давно. Поэтому деда отпустил даже с радостью, предвкушая встречу с холодильником и полноценной едой.

— Иди второго дядю миллионера разбуди, — сказал я девочке. — И ужинать будем.

Славка мирно спал в машине, подложив под синюю щеку ладошку. Если бы не знал, какой он говнюк, то умилился бы. Девочка без церемоний его растолкала, и следующие полчаса мы отдавали должное еде. Следовало признать — готовить в этой семье умели, я даже подобрел немного. На улице промычали возвращаясь с выпаса коровы, а я подобревший развалился на диване. Вот, снова хорошо. Только девочка ерзает, как на иголках.

— Тебе спать не пора? — лениво поинтересовался я.

— Нет… нам пора к бабушке. Ко второй.

— Её же дома нет.

— Я знаю, — вздохнула она. — Поэтому и пора. Там же Зорька пришла, мычит наверное, бедняжка, а её даже привязать некому.

Я не хотел. Честно. Сопротивлялся. Но… эта девочка! Она вспоминала про брошенную корову снова и снова, и ещё реветь принималась! А ещё говорила, что если с коровой что нибудь случится, то она этого точно не переживёт, она свою Зорьку больше людей любит. Я капитулировал.

Приехали значит, до бабушки, естественно хихикающий младший с нами. Корова и правда имеет место быть — рогатая. Рога страшные, а сама корова смотрит печально, будто и правда понимает, что её все бросили, я наверное совсем старый стал, но вдруг вспомнил про Хатико и снова растрогался. Загонять корову не пришлось — сама зашла. Стоит возле отполированный до блеска деревянной кормушки и устало ждёт, когда её привяжут.

— Давай же, — поторопил меня брат.

— Там рога, — напомнил я.

Корова меня не съела и даже не забодала. Обязал вокруг её шеи гремящую цепь, пристегнул, и снова героем себя почувствовал, а то почти повыветрилось. Вот он я какой — Молодец!

— Теперь спать, — скомандовал я.

Обернулся, темно уже почти, видно плохо, а девочка тащит табуретку. Мелкую. Эдакий маленький стульчик. Притащила, поставила возле меня и снова ушла. Вернулась с огромным ведром.

— Чего это ты? — насторожился я. — Что ты имеешь ввиду?

— Корову нужно подоить, — назидательно сказала девочка. — Если её не подоить, будет мастит. А если с коровой что-нибудь случится, то бабушка…

— Этого не переживёт, — закончил я. — А ты умеешь?

— Вы с ума сошли? Мне семь лет.

Я твёрдо решил, корову доить не буду. Я блядь, в российском списке форбс есть! Какая, нахуй, корова? Но… корова смотрит печальными огромными глазищами, девочка снова хлюпает носом, я подумал, у неё и так стресс… подтащил стульчик поближе к корове и сел. Темно, девочка свет включила, вокруг лампы жучки-мотыльки кружатся, идиллия, мать вашу. Только Славка хрюкает от смеха. А корова пахнет. Наверное, пахнуть для неё естественно, но мне не нравится.

— Я сто раз видела, — подбадривает меня девочка. — Руки туда положите… ну, на вымя. Главное, не дергайте, ей больно будет. Чуть потяните, нажмите, потом заново. Ручищи у вас здоровые, быстро подоите.

Я положил руки куда велено. Корова теплая. Дёрнул. Видимо, неправильно — корова с ноги на ногу переступила, и я тут же вообразил, как она мне в лицо впечатывает копытом, вздрогнул. Потом снова дёрнул. С пятой попытки мне удалось выдавить из животного струйку молока. Ещё через минуты три я вошёл во вкус — прикольно! И корова вовсе меня убить не пытается, только оборачивается порой, смотрит на меня круглыми глазами, вздыхает печально, словно не понимая, что за незнакомый мужик её мучает и зачем.

— Я тоже не понимаю, — сказал я корове. — Ни хрена не понимаю.

И снова за сиську дёрнул. А ещё через пять минут у меня адски заболели руки, я тут же решил, что быть дояркой самый тяжкий труд на земле, а молоко едва дно закрыло, правда я не сразу научился в ведро струйкой попадать, так что его больше было бы. Я вылез из-за коровы.

— Там ещё много внутри, — переполошилась девочка.

Я подошёл к брату, который уже и смеяться не мог, только икал нервно, взял его за шкирку и усадил на стульчик.

— Инструкции помнишь?

— Я не буду…

— Отцу сейчас позвоню, останешься здесь же, в колхозе, только уже без единой карты.

Брат опечалился и за вымя взялся. Тоже не сразу выдавил, не сразу научился попадать в ведро… больше всего мне было жалко корову. Доили мы её, меняясь каждые десять минут больше часу, закончили ночью уже. Молока чуть больше половины ведра.

— Неправильно доили, — печалится малышка. — Зорька больше всех коров в деревне молока даёт. Ну, ничего, главное доена. Мы молоко в холодильник поставим, чтобы не скисло, а потом бабушка пусть сама думает.

Я тащу ведро, рядом понурый Славка, у одной лишь девочки остались силы болтать. Вот ведь, энерджайзер. В доме открыта дверь, в свете вижу фигуру, узнаю в ней Любку, даже без облегчения.

— Держи, — сказал я, и поставил рядом с ней ведро. — Молоко своё, и ребёнка. Я пошёл…

Сел в машину, снова обидно. Хоть слово могла ведь сказать! Сидим, а на весь салон пахнет коровой, молоком, и ещё немного — навозом.