34

Ярослав

Как только ее вижу, внутри все распадается. Осознаю в ту же секунду: то, что произошло – не очередная проходящая ерунда. Нечто такое в глазах ее вижу… Сразу понимаю, что это перевернет весь мой мир. Физически загораюсь. Но в душе, за бешеной тревожной тряской, почти полный штиль устанавливается. Набегами приходит обезболивающая мысль, что Маруся моя права: если даже умереть придется, в следующей жизни встретимся. И снова попытаемся.

Бля, осознаю, что не в ту степь двинул. Но ничего не могу с собой поделать. Именно так на меня влияет состояние, которое так щедро раздает Машка.

А уж когда она бросается ко мне, бьется в мое тело своим – неистово сгораю. Все слизистые огнем опаляет. Тяжело сохранять обычный режим работы. Но в груди больнее всего. Разрывает, мать вашу.

Чтобы не развивать эту агонию, хочу быстрее подтолкнуть свою Титошу к диалогу.

Режь скорее, Манюня…

Мягче ведь от этой затянувшейся паузы не станет. Понимаю, но молчу. Ее ломать не готов. Она крепко вцепляется, виснет на моей шее. Неосознанно, без какого-либо видения светлого будущего, кружу ее по комнате.

– Все хорошо, Маруся. Порядок, – приговариваю, игнорируя нестабильные душевные показатели. – Все хорошо.

Умирать, так с музыкой – целую ее. Пока не вывалила, впиваюсь в ее рот со всей своей одержимостью и бешеной любовью, которая бьется в моем теле много-много лет.

Моя ты Маруся… Моя…

Никто не отберет уже…

Никому не отдам…

Она отвечает на поцелуй с тем же отчаянием. Плачет. Чувствую эту соль на ее губах, языком слизываю. По пальцам тоже горячими струйками сочится. Не знаю, сколько это длится. Перестаю отслеживать. Просто живу и дышу Марусей, а она – мной.

Когда же эмоциональная буря достигает пика, сама от меня отлепляется. Тянет к кровати и жестом просит сесть. Опускаюсь на край. Положив предплечья на колени, сцепляю руки в замок. Смотрю с полным осознанием, что с секунды на секунду Титова включит мясорубку.

– Сейчас… – утирая слезы, рвано переводит дыхание. – Я должна тебе кое-что рассказать… Не собиралась… Так получилось, что не могу держать больше…

Это я уже понял. И да, похрен на военную выправку, напуган до чертиков.

– Говори, Маруся.

– Сейчас… – повторяет это раз за разом, но решиться не может.

И тем самым, конечно же, разбивает меня еще сильнее.

– В больницу больше не нужно? – забиваю паузу и провоцирую на какое-то развитие диалога.

– Нет… Я уже была… Прости… Я должна была сама…

Это меня как раз практически не удивляет. Задевает, несомненно. Но это явно не самое худшее, что мне сегодня предстоит узнать.

– Что сказал врач?

– Все нормально, – заверяет Машка, и я кое-как выдыхаю.

Чувствую, что расслабляться нельзя, но облегчение от того, что со здоровьем ее порядок, буквально топит грудь. Надышаться кислородом не могу. Поверхностно и часто глотаю. Пока умышленно не тяну слишком много. Порционно и крайне медленно выдыхаю.

– Говори, Манюня. Давай. Как есть уже…

– Да… – стоит, заламывая руки. Потом, будто спохватившись, бросает: – Сейчас… – и убегает в гардеробную.

Заставляю себя сидеть неподвижно. Прислушиваясь к тихим звукам за стенкой, стараюсь дышать. Уже не каким-то определенным способом. Просто дышать.

Возвращается Маруся, прижимая к груди какой-то белый листок. Словно жгучий горчичник обеими руками притискивает эту бумажку. Осторожно и вместе с тем боязливо.  Подходит ко мне, но не показывает.

По фактуре предполагаю, что это какая больничная бумажка. Тонкая и гладкая – такие обычно выдают после ультразвукового исследования.

Но она ведь сказала, что со здоровьем все нормально… Блядь, должен тормознуть эмоции, а меня, напротив, сильнее разбивает.

Маруся опускается между моих ног на колени. Задирая голову, смотрит в глаза.

– После бункера, когда ты ушел в армию, я долго не могла прийти в себя, – начинает, наконец. Невольно дыхание задерживаю, так внимательно вслушиваюсь. Взгляд не отпускаю. Ее слезы стихают, но глаза все еще блестят. – Я так зациклилась на том, что осталась без тебя… Перестала обращать внимание на все остальное. На саму себя в том числе, понимаешь? – замолкая, ждет моей реакции. Я реагирую заторможенно, потому как в этот миг меня отбрасывает на три года назад. В красках вижу Марусю в этой же комнате, плачущую, одинокую, потерянную… Сердце кровью обливается. – Я пыталась перестроиться… Мама с папой очень помогали… Но внутри меня не находилось необходимых ресурсов… Я выполняла все предписания врачей, ходила к психологу, и не к одному… Я улыбалась, когда в душе трясло, и заверяла, что иду на поправку. Тайком же много плакала... Но не это самое страшное. Я саму себя не слышала, Яр, понимаешь? – снова дожидается моего отрывистого кивка. И дает такие пояснения, от которых у меня кровь в жилах стынет: – Моя душа как будто от тела отделилась. Никакого контакта. Я превратилась в две отдельные сущности. Одна – физическая, лишенная какого либо интеллекта и духовности – пустая телесная оболочка. Вторая, страдающая и измученная – за пределами доступа. Из себя выдала, а в себя не принимала. Понимаешь?

– Понимаю.

Только в этот миг полновесно. И кажется мне, что хуже я себя чувствовать просто не способен. Еще не знаю, что рано выводы делаю.

– Так продолжалось какое-то время… Дни худо-бедно продвигали месяц. Даже больше прошло… Точно уже не скажу, – замолкает, шумно вздыхает, вновь начинает плакать, и я догоняю, что мы подошли к самому важному. Инстинктивно, как будто с запасом, вдыхаю и замираю, растерзанно глядя в Марусины глаза. – В одну из ночей я проснулась не от крика… Я проснулась мокрая… Ощущение такое было… Хм-м… Ярик, мне причудилось, словно я на мелководье лежу… – опускает взгляд. Следующие слова будто выталкивает из себя силой: – У меня ничего не болело. Ничего! Но когда я подняла одеяло… Вся пижама, вся моя постель была в крови.

Маруся замолкает, а я с резким выдохом глаза прикрываю. Пытаюсь взять какую-то аварийную паузу. Перегрузить систему, иначе есть опасение, что не вывезу. Только не получается ничего. Боль на части рвет. Безжалостно кромсает по куску.

Слышу, как Машка всхлипывает и рвано переводит дыхание.

– Сначала я решила, что это очередной кошмар. Мелькнул страх, что с ума схожу… – смешок издает. Он такой жуткий, болючий, переполненный горем. Открываю глаза, чтобы видеть. Не могу отпустить этот контакт. Утопаю, но ни хрена в темноте не легче. – На крик прибежал папа… По его лицу я и поняла, что все происходит в реальности. Он спросил, болит ли у меня что-то… А у меня ничего не болело, – вновь на этом акцентирует. – Когда крик оборвался, я просто погрузилась в какое-то шоковое состояние. Папа поднял меня на руки и как есть, всю в крови, отнес в машину. По дороге они звонили… Мама звонила… Нас ждали, встречали… Улыбались, говорили, что все будет хорошо… Это для меня… Но я не верила… Уже тогда не верила никому. – Собираю ее слова, как высоковольтное электричество. Позвоночник токовым разрядом пробивает. На спину горячая волна ложится. После этого разговора, если не умрем, калеками точно останемся. – Меня положили на кушетку. Выдавили на живот гель. Ярик, он был таким холодным, – кажется, что это отступление не несет никакой информативности. На самом же деле пробирает дрожью до костей. – Я смотрела на экран просто потому, что он находился напротив меня… И когда появилось изображение, сразу все поняла... – после этих слов одновременно резко вдыхаем. Я готовлюсь, но оказываюсь не готовым, когда Маруся сообщает: – Ярик, я была беременна…

Смотрю на нее, не мигая. В глазах скапливается непереносимое жжение, но я физически не способен сморгнуть это напряжение. Моя жизнь обрывается. Знакомым сквозняком душу из тела выносит. И это намного больнее, чем три года назад.

Когда удается возобновить элементарные функции и сделать первый апокалиптический вдох, тело оживает. Изнутри заливает резкой и бурной волной жара. Саморазрушение. Сокрушающая катастрофа.

Беременна… Она была беременна, когда меня рядом не было. Пока я катал сопливую обиду, игнорируя ее письма и блокируя звонки, моя Маруся, мать вашу, была беременна! Она носила моего ребенка. Нашего ребенка.

Как это принять? Как? Как эту информацию выносить? Как переварить?

Чтобы иметь возможность дослушать ее рассказ, мне приходится тормознуть сознание и законсервировать внутри себя все, что я чувствую.

– Что было дальше? – голос свой не слышу, так стучит в висках.

– Мне сделали несколько уколов и положили под капельницу. Кровотечение остановилось, и я уснула. А под утро… Проснулась снова в крови. И на этот раз… Ярик, я его потеряла…

Я совершаю судорожный вдох. Грудная клетка расширяется. Ощущаю, как внутри меня происходит заражение. Жжет так сильно, что выдохнуть уже не получается. Все жизненно важные органы будто язвами какими-то покрываются. Они ползут и множатся, охватывая все, что только можно.

Маруся плачет. Я бы тоже хотел… Но не могу. Тяжело дышу, раз за разом сглатываю и воспаленным взглядом пялюсь на то, как она зажмуривается и крепче прижимает к груди тот листок, о котором я успел забыть. Машка словно бы пытается оторвать его от себя. Пытается, и не может. Сейчас я догадываюсь, что там. И сам не знаю, готов ли увидеть. Никак не могу уложить внутри себя полученную информацию. Хотел бы, чтобы это было неправдой. Чем-то нереальным… И в то же время понимаю, что отвергать бесполезно.

Моя Манюня носила нашего ребенка, и меня не было рядом, когда она его потеряла. Она прожила это самостоятельно. Прожила, но до конца, очевидно, еще не оправилась. Помимо боли, которую мы, наконец, разделяем, ощущаю такое удушающее чувство вины, что впору вынести себе мозги, как это сделал когда-то на моих глазах папаша Ридера.

Я смогу ей помочь? Я должен ей помочь.

– Покажи, – голос выходит с хрипом, очень тихо. Маруся кивает, но не двигается. Даже глаза не открывает. – Манюня… Давай. До конца.

Накрываю ее пальцы своими. И она отрывает листок от себя. Дает его мне, но не отпускает. Со своей стороны осторожно придерживает. Как нечто очень ценное, словно боится, что этот снимок рассыплется.

Ощупывая гладкость фактуры, глубоко вдыхаю и опускаю взгляд.

Сразу же задыхаюсь.

Думал, там будет что-то мало различимое, тогда бы принять было легче. Но нет… Голова, маленькое тельце, ручки, ножки. Дурак бы понял, что это ребенок. Мой ребенок. Марусин. Наш.

Сердце на куски рвет.

Долго разглядывать не могу. Может, и хотел бы… Да не вывезу. Выпуская снимок, кладу ладони Титоше на талию. Когда подтягиваю к себе, чтобы обнять, она прячет листок между нашими телами.

– Прости меня, – шепчу, касаясь губами ее волос. – Прости, Манюня.

– Нет, ты не виноват, – суетливо мотает головой. – Я сама…

– Как же сама… Не говори ерунды, – впервые ощущаю, что не владею достаточным запасом слов. – Помолчим, Маруся. Дай продышаться.

Невозможно выразить все, что изнутри рвет. Едва себя держу, а должен еще и ее. Хотя, наверное, только эта ответственность и придает сил. Вдыхая, наполняюсь. Отпустить, конечно же, сходу не получается. Но слегка притушить эмоции, чтобы продолжить разговор, удается.

– На присягу ты приезжала уже после больницы?

– Через неделю после выписки.

Даже выругаться не могу. Любая реакция кажется недопустимой, неестественной и неуместной. Просто сгораю.

Глаза, наконец, обжигает влагой. Выпаливает до слепящей темноты. Похрен.

Прижимаю Машку так крепко, как только позволяет положение наших тел. А потом и вовсе, откидываясь на кровать, увлекаю ее за собой. Стискивая в кулаках сарафан, медленно выдыхаю и отпускаю. Беспорядочно глажу по спине.

Маруся на моей груди замирает. Дышит все еще затрудненно и громко, но больше не плачет. Зато у меня по вискам тонкими дорожками огонь вытекает.

– Почему ты не сказала моим? – спрашиваю, как только нахожу в себе ресурсы. – Я бы все бросил.

– Как бы ты бросил? Нельзя… Контракт…

– Похрен.

– Я просто хотела тебя увидеть и обнять.

Но я и этого ее лишил.

Стоит ли говорить, что сейчас я чувствую себя законченным мудаком? И это лишь малая часть всех эмоций, которые взрывают мою грудь.

– Мне жаль, Маруся… Ты себе не представляешь даже, насколько мне жаль.

Шевельнувшись, она подползает мне под подбородок и, вздохнув, продолжает минировать:

– Десять недель было… Я виновата… Ничего не замечала. Не прислушивалась к своему организму. Ярик, меня ведь тошнить начало, еще когда ты дома был. Если бы я тогда подумала… Если бы сказала тебе… Обратилась в больницу…

Вот оно – полное внутреннее разрушение. А я думал, что хуже мне уже быть не может.

– Не надо, Маруся. Не вини себя.

– И мой срыв сейчас… Я правда принимаю таблетки. Сначала мне их назначили, чтобы восстановить гормональный фон после выкидыша. Но потом… Я не смогла прекратить их принимать. Звучит бредово, ведь я ни с кем не спала… Ярик, я только с тобой... Правда-правда!

– Знаю, Маруся, – выдыхаю, понимая, что для нее это так же, как и для меня, важно.

– Мне просто так спокойно было... Но когда у нас все обратно началось… Ну, вот сейчас… – шепчет сумбурно. И вдруг прерывается, чтобы то ли заверить, то ли спросить: – Я люблю тебя, знаешь же?

– Знаю.

Жжет даже эта любовь.

Изворачиваясь, Маруся целует меня под подбородком. Трется губами. Вдыхает. Кто бы мне помог полноценно вдохнуть? Слизистую продирает. Не могу глубоко втянуть.

– Неделю назад у меня должны были начаться месячные… Но ничего… До сих пор ничего нет. Поэтому я нервничала и срывалась на тебя. Прости-прости…

– Ты… – перебиваю ее лепет, но договорить не могу. Внутри все скручивает. – Ты беременна?

Маруся и сама на этом вопросе вздрагивает.

– Нет, не беременна… – шепчет едва слышно. – Просто испугалась. Потому и началась вся эта ерунда. Я жутко боюсь новой беременности… Того, что это снова произойдет и вот так оборвется.

Честно признаться, я о подобном вообще никогда не думал. Не знаю, каким бы было мое отношение к этому вопросу, не расскажи Маруся о прошлой потере. То есть я бы, конечно же, даже в восемнадцать лет от нее не отказался. Как-то бы вытянул, у других же получается... Только теперь поздно об этом рассуждать. Работать нужно на перспективу, а не на прошлое. Иначе никаких сил не хватит.

– Что сказала врач?

– Все нормально. Это психологическое. Я должна отпустить… Должна. Ты мне поможешь?

– Конечно, помогу, Маруся, – кажется, я только и ждал, когда она попросит. Я три года этого ждал. – Знаешь, как говорят? До свадьбы заживет.

– Давай, чтобы так...

– Давай, Манюня.