ЭПИЛОГ

Боракай, Филиппины,

пять лет спустя

Придерживая плечом телефон, подхожу к стеклянной стене. Застываю практически неподвижно, наблюдая за тем, как Маруся с сыном плещутся в бассейне. За грудиной вмиг тепло становится. Искрит тихим и привычным восторгом. Из динамика продолжает лететь «Одесса» в виде эмоционально-воодушевленной трескотни зама – новый проект обсуждаем, идея горит. А за окнами вечное лето и абсолютное счастье – безграничное и необъятное.

– Благодаря вашей разработке, Ярослав Сергеевич, разница между себестоимостью и  ценой готового здания выведет нас в тройной плюс…

– Об этом, Иван Игнатьевич, после всех расчетов поговорим, – останавливаю я. Не люблю, когда люди заигрываются и начинают стричь шерсть нерождённого ягненка. – Финотдел обещал закончить бизнес-план к концу недели, тогда и обсудим дальнейшую тактику.

– Согласен, согласен, – быстро отскакивает за очерченную границу зам. – Насчет видеоконференции по Каролино-Бугаз все в силе?

В этот момент Маруся оборачивается к дому лицом и, заметив меня, широко улыбается. Машу ей в знак приветствия. Не виделись пару часов, уже скучаю. Она разворачивает сына и, судя по жестам, просит его помахать в ответ. Макс смеется, слышу этот неподражаемый звонкий звук через стеклопакеты. Вместо приветствия он бьет ладонями по воде и, конечно же, забрызгивает все вокруг. Прилетает даже сидящей на шезлонге няне.

– Ярослав Сергеевич?

– Да. Разумеется. Завтра в десять по Киеву.

– Тогда до встречи, Ярослав Сергеевич!

– Хорошего дня, Иван Игнатьевич!

Отключившись, машинально прокручиваю мобильник в руке. Смотрю, как Машка показывает мне один палец, затем четыре и после все пять. Если бы не находилась в воде, набила бы это в эсэмэску. Переписки у нас с ней теперь короткие, но ёмкие. Если пролистать, мало кто поймет, что за цифры постоянно повторяем.

Ярослав Градский: 145

Маруся Градская: 145!

Все очень просто, это шифровка по количеству букв – я тебя люблю.

«Скучаю», «хочу» и «жду» – самое объемное, что Машка, кроме этого, успевает отправить. Однако «145» летает между нами гораздо чаще. Это своего рода сигнал SOS. Кроме любви вмещает в себе целую гамму эмоций. В том числе – «я устала, приходи», «ты мне пиздец как нужна, прямо сейчас», «держаться нету больше сил»… После «145», если это возможно, спешим друг друга найти. Если нет – срочно выкраивает время на звонок по видеосвязи.

Выхожу в коридор. Оттуда, через стеклянную, дверь во влажное тепло дворика, большую часть которого и занимает бассейн. Самое крутое преимущество работы на удаленке – шорты. Ну и непосредственная близость с семьей – это само собой. Ради этого пятый год подряд проводим не меньше двух месяцев на Филиппинах. Арендуем одну и ту же виллу. Маруся сразу после свадьбы научилась плавать с открытыми глазами под водой и… все. Больше не рвется. Правда, в этом году к морю мы в принципе редко выбираемся.

– Проголодался? – щурится и хохочет, как только подхожу к бассейну.

– Так спрашиваешь, будто я выхожу, только чтобы желудок набить.

– Ну-у… Чаще всего так и есть.

Нина Степановна, которая с рождения Макса мотается за нами, куда бы нас ни занесло, тоже начинает смеяться.

– Пойду, скажу, чтобы накрывали на стол, – говорит она, поднимаясь.

– Спасибо, – благодарим в один голос.

Еще год назад мы находились на этой вилле с Машкой вдвоем. И, невзирая на ее огромный живот, отлично проводили время. Беременной моя святоша оказалась попросту ненасытной. Да и сейчас, если Макс за день не умотает, выдает ночью нехило. Утром, конечно, для приличия объясняет все гормонами. Я только рад, однако, как обычно, люблю с нее поржать.

Дико нравится ее смущать. Но еще больше нравится, как она течет, стоит только прикоснуться, и потом этой смазки между нами столько, хоть во флаконы собирай.

Нельзя об этом думать сейчас, но иногда мысли все еще неподвластны мне. Член шорты как палатку натягивает.

Пару секунд ломаю голову, имею ли я право быть таким озабоченным?

Иногда очевидно, что могу. Мне через месяц двадцать шесть, я люблю свою жену. Если кто и заметит мой стояк, от ужаса не умрет.

Маруся тем временем ситуацию не облегчает. Приподнимается, передает мне Макса и выбирается из бассейна. Кутая сына в полотенце, прижимаю его к груди и смотрю на ее полуобнаженное мокрое тело.

К счастью, Макс все же отвлекает. Трогает крохотными пальчиками мое лицо и восторженно хохочет, а я, поймав в фокус его личико, за ним смеюсь. Это безусловная реакция.

Не думал, что способен кого-то, кроме Маруси, настолько сильно любить. Сын же эту безумную любовь располовинил и обе части преумножил. Мою и Машкину. Теперь при соединении создаем энергию, которая способна сорвать планету с орбиты.

– Что будем делать, когда ты прекратишь кормить? – спрашиваю жену в шутку.

Она заворачивается в полотенце и с дерзкой улыбкой отбивает мой юмор:

– В смысле? Ты не проживешь без грудного молока?

Тут уже смеюсь во всю силу легких. Когда счастлив, все, что происходит, имеет повышенный градус и отзывается сильнее, чем это казалось прежде возможным.

– Это тоже, – киваю ей. – Но главное, я привык к твоему бунтующему либидо.

– Что? – охает Маруся в притворном оскорблении. – Ах ты… – слов все же не находит. – Слушай, Ярик, не говори подобного при сыне.

– Он узнает, что такое либидо, не раньше чем через двенадцать лет.

– Все равно. Яр-р-р…

Прихватывая свободной рукой за талию, подтягиваю жену к себе.

– Вот не рычи ты, святоша, – сам же в ухо ей хрипом выдаю. – Знаешь ведь, как действует.

– Ой-ой… Оставлю тебя сегодня голодным.

– Что это значит? Без ужина или без грудного молока?

Машка сжимает губы, борется сама с собой, но, в конце концов, начинает хохотать.

– Ты неисправим!

Ночью срывается дождь. Льет часов пять кряду, летом на Филиппинах – обычное дело. Марусе это очень нравится, она утверждает, что дождь, и гроза в особенности, ее успокаивают. Макса, похоже, тоже. Третий час сладко сопит в своей кроватке.

– Помнишь, ты вернулся с грозой? – спрашивает Маша, поворачиваясь и утыкаясь подбородком в мою грудь.

Поддевая мелкие волоски, невесомо скользит пальцами по разгоряченной коже. Это щекотно и чаще всего раздражающе, но я терплю. Бесполезно ей говорить, чтобы прекратила, маньячка.

– Это как? – не понимаю, к чему ведет.

– В ночь, когда ты вернулся домой, была гроза. Не помнишь?

– Честно говоря, не особо.

– А я помню.

– Наверное, я тогда был зациклен на чем-то более осязаемом, – проговариваю и ухмыляюсь. – Если бы не папа Тит, уволок бы тебя в дом.

– Да-да-да… Ты тогда даже заговорить со мной не пожелал!

– Будем сейчас вспоминать и спорить? Серьезно? – разомлевший после плотской любви, никак на подобное не настроен. – Я желал... Только не говорить. Что непонятного?

– Ш-ш-ш, – прижимает палец к моим губам и улыбается. Глазами сверкает. – Ты сейчас громче, чем гроза.

– Я всегда громче, чем гроза, – перекатываясь, вдавливаю Марусю в матрас. – Это тебе, чтобы покричать, заряд нужен, а у меня, ух, постоянно энергия гуляет.

– Не провоцируй… – сдавленно выдыхает. – А то разбудим-таки сына.

– Таки да…

С детства поглощал грандиозные и амбициозные планы, которые строила моя святоша. Порой не просто терялся от замаха, который она делала, простым языком – охреневал. Но всегда старался понять и поддержать. Казалось, из нас двоих только Машка знала, чего хочет от жизни. Потом осознал, что наоборот. Моя цель была выше, конкретнее и ярче. После свадьбы она заявила, что я сбил ее, как истребитель. Дескать, все с ног на голову встало, и то, что было когда-то важным, кануло в дремучее забытье.

О том, что хочет ребенка, Маруся, как ни странно, заговорила раньше, чем я мог ожидать. Окончила универ, влилась в коллектив «СтройГрада»… Думал, долго будет бежать по лестнице вверх. А она через год выдала: «Давай попробуем».

Я, конечно же, знатно обрадовался, но должен признать и то, что поджилки тряслись. Первый незащищенный секс, как и наш самый первый, по сей день помню. Так нервничал, что кончил раньше Машки. Отполз к подножью кровати, чтобы отдышаться. А она вдруг ноги вверх вытянула – вид тот еще.

– Что ты делаешь? – спросил тогда севшим голосом. – Я тебя и без этого… Сейчас…

– Да это не для тебя, – расхохоталась святоша.

– Для кого же? – тупил конкретно.

Вместе со спермой мозги вытекли.

– Это увеличивает шансы, понимаешь? – Что я должен понимать? Даже лицо ее не вижу, только… – Черт, она все равно вытекает… – Именно. – Нужно, чтобы побольше осталось…

– Ну… – вдохнул с трудом. – Все точно не вытечет. В прошлый раз хватило того, что даже не попадало внутрь, – не хотел вспоминать, но это казалось уместным. – Прекращай, – наваливаясь, развел ее ноги в стороны. – Лучше давай продолжим…

Предполагал, что процесс планирования хоть как-то затянется. Под конец первого месяца кайф поймал. Маруся прекратила экспериментировать с интернет-советами, все ограничения были сняты, мы просто наслаждались и… вместе охренели, когда святошин цикл оборвался. Или растянулся… Не знаю, как правильно. В общем, тест показал две полоски, потом посредством анализа крови подтвердилось и врачом. Но я поверил только на УЗИ.

Грудь дробью разбило. Тогда впервые понял, что, оказывается, у счастья пределов нет. Мы никогда не узнаем, на какую широту оно способно раскинуться. Лишь испытав, чертим новые насечки – граница пройдена. А дальше ведь столько всего…

Старались нормально жить, не нагнетать, наслаждаться этим важным периодом, но все девять месяцев не теряли бдительности. Машкина гинеколог быстро привыкла к ночным звонкам и срочным консультациям. К экватору шутила, что готова к нам переехать на полное содержание. Мы заверили, что не против, дом большой.

Кроме того, родня помогала сбавить напряжение. Ни одно утро не начиналось без звонка от папы Тита. Не знаю, как врач, вот он точно бы, предложи мы, переметнулся бы к нам жить. Машку его специфический юмор и неудобные вопросы только веселили.

– Папа справляется относительно твоего самочувствия, – выдала она как-то с хохотом.

– В каком смысле?

– Типа, ты звуки ночью странные издавал, и он… Он решил, что у тебя несварение желудка… Он, мол, после суши всю ночь промаялся…

– Больше мы с ночевкой у них не остаемся.

– О Боже… Твою мать… Блядь… Свят-свят Маруся… – хватаясь за живот, пародировала мой голос, пока я пытался серьезно разозлиться. – Я сказала, что дала тебе волшебную таблетку…

– Если уж на то пошло, я сам ее взял… Твою таблетку…

В конце концов, мы сами верили, что заслуживаем счастья, что все сделали правильно, и что все у нас получится.

Трудно назвать совпадением то, что сын родился аккурат в ночь нашего с Марусей двадцатипятилетия. А если и называть это совпадением, то самым потрясающим. Предполагаемую дату родов Машка переходила на неделю, по этому поводу уже не на шутку беспокоилась. Я и сам, конечно, на нервах эти дни прожил. Юморил только ради Маруси.

– Навсегда он там не останется.

– Умеешь подбодрить, Божище… – смеялась, пока обнимал.

– Я все, что тебе надо, умею.

Накануне дня рождения тянул спать, а она все ни в какую.

– Не хочу… Не буду ложиться.

Понять не мог, что ей не так.

– Болит что-то?

– Нет… Просто предчувствие… Не могу объяснить.

Днем у врача были. Заверил, что все в норме, и, судя по каким-то там признакам, сегодня не ждать. Но едва Маруся закончила говорить, раздался хлопок и произошел слив жидкости. Ну, или как это правильно называется?

Думал, она рожать прямо дома начнет. А Машка вдруг такая спокойная и довольная сделалась. Быстро переоделась, сумку схватила и в прихожую выбежала.

– Вези, – сказала и разулыбалась вся.

– Не болит? – спросил, набрасывая зачем-то джинсовку.

На улице духота, а с меня и под кондиционером семь потов сошло.

– Болит. Очень.

– И? – растерялся я.

– Это хорошо. Отлично! Так должно быть.

Наверное, ей лучше знать, подумал я и, наконец, заставил свое тело активно двигаться. Никому из родни не сообщали, что едем в роддом. Повезло, что наша врач как раз на дежурстве была. Пока добрались, нас уже встречали. Сразу в предродовую определили. И прошло все достаточно быстро, как говорят. Через три часа интенсивных схваток, во время которых Маруся прокусила мне плечо и обе ладони, переместились в родовую. Сначала не собирался туда с ней идти. Договаривались, что она сама будет. Но стоило увидеть, как мою девочку уводят, влетел следом. Хорошо, что Машка к тому моменту уже не способна была спорить.

Весь родовой процесс, конечно, шокировал. Одно дело понимать, другое – видеть. Особенно накладывается то, что все это происходит с твоим любимым человеком. Невозможность как-то помочь и разделить боль – непереносимое испытание.

– Умница, девочка… Давай еще… Совсем немного, Маруся… – что-то говорил ей, безусловно.

К протоколу не пришьешь такую помощь. Тот же подорожник – мнимое спасение. Но Машка кивала, сцепляла зубы и на очередной потуге выдавала новую попытку вытолкнуть плод. Сильная у меня девочка, запястье мне чуть не вывихнула. Я уже сам не замечал. Держал ее и продолжал говорить.

На первом крике сына мир перевернулся. Наверное, ради этого момента мы все и живем. Кто не ступал, тому не объяснить. После короткой остановки шума и движения тело разбивает пульсирующий гул, и еще несколько секунд спустя громкий перестук сердца. Слезы слепят глаза, но в тот миг не стыдно за это.

Ждали, готовились, осознавали всю полноту, а все равно в эмоциональном плане оказались застигнутыми врасплох.

Да, именно ради этого стоит жить… Обнимать любимую женщину, во всеуслышанье благодарить друг друга, признаваться в любви, вместе искать способ прикоснуться к розовому комку, который отныне станет нашим общим спутником и якорем.

Отлично помню и то, как вышел из родзала. На сумасшедших максималках по эмоциям пробрел через весь коридор к противоположному концу. Вышел на площадку и, невзирая на глубокую ночь, поочередно всю родню и друзей набрал.

– У меня родился сын! – орал в трубку.

Да, в тот момент меня распирало. Не у нас, а у меня. Маруся ведь тоже моя. Значит, и Макс мой безраздельно. Таков я есть. Градский, вашу мать. Как иначе?

И она, моя Маруся, в девичестве и по крови Титова, самая настоящая Градская. Что бы я ни делал, она всегда была вверху моего личного списка. Задолго до бункера, задолго до того, как стал понимать, куда летим.

Мы многое преодолели вместе. Далеко не всегда было легко, но мы упорно двигались навстречу друг другу, а после рука об руку – вперед.

– Яричек, ты же любишь меня сегодня сильнее? Еще на крошечку выше? – шепчет Маруся, вглядываясь мне в глаза.

Потянувшись, закидывает руки за шею. Касаясь, ток под кожу забивает. Жадно забираю и впитываю. Пусть трясет.

Вслушиваясь в ударные раскаты грома, абсолютно искренне отвечаю:

– На целый градус, Маруся.

Через боль, огонь, адские муки, все видимые и невидимые границы готов с ней подниматься. Выше неба? Пф-ф… Сигану гораздо выше.

Неземные. Запредельные. Космические.

Раздаю, Маруся… Подключайся.

Мягко сталкиваясь ртами, с густыми выдохами закрываем глаза. Перетекаем друг в друга. До одури нагло и отчаянно несемся по крови.

Конфликт. Разряд. Взрыв.

Взлетаем…

Конец