Токио

Токио

Столица разворачивается за окном как свиток с картинками. Слишком ярко, слишком многолюдно.

Стараюсь не глазеть, но глаза предают.

Нана выросла в роскоши, для нее это должно быть обыденно. Но я, Мики из грязного борделя, никогда не видела таких широких улиц.

В Киото улочки узкие, дома жмутся друг к другу как нищие у храма. Здесь – простор, воздух, небо не зажато между крышами.

Считаю фонари вдоль главной улицы – железные, новые, европейского образца. Тридцать два до поворота. Ночью, наверное, светло как днем.

Торговые ряды тянутся бесконечно. Лавка тканей – шелка развешаны как флаги, алые, золотые, цвета индиго.

Следующая – посудная, фарфор из Арита выставлен пирамидами.

Дальше – книжная, свитки и новомодные печатные книги громоздятся до потолка.

В детстве мать водила меня на рынок в деревне – пять лавчонок, торговали рисом, редькой, соевым соусом. Думала, это и есть торговля. Здесь – целые улицы магазинов, и это только начало.

Рэн сидит напротив, глаза полуприкрыты – не спит, просто отстранился от суеты. За десять дней пути я выучила его лица: это – «скучающее безразличие».

Солнечный луч пробивается через бамбуковую штору, золотит его ресницы.

Красивый.

Бесполезно красивый. Как декоративный меч, который не режет.

Левая рука лежит на колене, пальцы чуть подрагивают – отбивает ритм? Или просто нервный тик от долгой неподвижности?

О-Цуру прилипла к окну как ребенок – глаза блестят, рот приоткрыт. За десять дней узнала: она из деревни под Нара, в столице никогда не была.

— Госпожа, смотрите! — тычет пальцем. — Рикши в ливреях! У каждого дома свой цвет!

Действительно – возле богатых домов стоят рикши. Синие ливреи, красные, полосатые черно-белые. В Киото рикши носили любые обноски. Здесь – униформа, как у солдат.

— О-Цуру, — Рэн открывает один глаз, — сядьте прямо. Вы не крестьянка на празднике.

Она обижается, надувает щеки, но садится чинно. Минуту. Потом опять липнет к окну.

— Театр Кабуки! Настоящий! С афишами!

Смотрю. Здание огромное – три этажа, черепичная крыша изогнута как спина дракона. Афиши на всю стену – актер в гриме демона, иероглифы крупнее моей головы. «Месть сорока семи ронинов».

Женщины в кимоно с современными зонтиками от солнца – бумажные, но с железными спицами.

Мужчины в европейских котелках и традиционных хакама – дикая смесь. Запад проникает в Восток через одежду.

Вдоль улицы – чайные дома. Двухэтажные, с верандами. На верандах – гейши с белыми лицами, красные губы как раны. Машут веерами медленно, завлекающе. Одна смотрит прямо на наш паланкин – узнала герб Огуро? Или просто оценивает конкуренцию?

Рев. Механический. Поворачиваю голову – чудовище катится по улице. Железное, черное, блестящее. Внутри – человек в европейском костюме. Держит круглую штуку, крутит.

— Автомобиль, — говорит Рэн спокойно. — Из Франции. Стоит как поместье.

Автомобиль. В борделе рассказывали – в Европе лошади больше не нужны. Машины возят людей. Не верила. Теперь вижу – правда.

Наш кортеж – три повозки, десять слуг – здесь выглядит скромно.

Мимо проезжают паланкины с золотой инкрустацией. Рикши в ливреях. И эти... автомобили.

Могла ли Мики из борделя мечтать увидеть столицу? Даже во сне не представляла. А теперь еду как госпожа.

Как Нана Рэй.

Сакура начинает цвести. Розовые почки на ветках. Через неделю – облака лепестков. В борделе сакура была роскошью. Одна ветка в вазе для особых клиентов. Здесь – целые аллеи.

Дом в районе Асакуса. Не район ойран – Ёсивара, а рядом. Приличное расстояние от греха. Двухэтажный, узкий. После поместья Огуро – клетка.

— Временное жилье, — говорит госпожа Мори, оглядывая комнаты. — Огуро-сама купил чайный дом в Ёсивара. «Глициния под луной». Но его нужно... подготовить.

Смотрит на меня. На лицо. Морщится.

— И тебя подготовить. Кожа как у крестьянки. Загар. Огрубела. Месяц работы минимум.

Месяц? В борделе за три дня делали из уродины красавицу. Пудра, белила, краска.

— Через месяц представим тебя министру Сато, — продолжает она. — Все должно быть идеально. Чайный дом, ты, представление.

Представление. Рэн был прав – богатым нужна иллюзия, не правда.

Начинается суета. Приходят рабочие – меняют татами, все восемьдесят штук. Старые еще хорошие, но госпожа Мори требует новые. С особым плетением. Из особой соломы.

Сёдзи – бумажные двери – заказывают у мастера из Киото. Бумага ручной работы. Полупрозрачная, но прочная. Двести листов.

Художники – трое – расписывают стены второго этажа.

— Хочу аквариум, — говорю за завтраком.

Госпожа Мори роняет палочки.

— Что?

— Аквариум. Стеклянный. В главную чайную комнату. С черными карпами. И одним белым.

— Это... это невозможно. В Японии таких не делают. Разве что в императорском дворце...

— Тогда закажите из Европы. Или найдите мастера. Мне все равно. Но без аквариума не буду принимать гостей.

Скандал. Крики. Госпожа Мори называет меня избалованной. Я разбиваю чашку. Нарочно. Как видела в Ёсивара – ойран швырнула чайник в голову клиента.

— Ты не ойран! — кричит госпожа Мори. — Ты таю! Высший класс!

— В Токио нет разницы, — отвечаю спокойно. — Видела вчера – ойран побила министерского чиновника веером. За то, что неправильно посмотрел. И он извинялся. Заплатил тройную цену.

Это правда. Ездила с Рэном по чайным домам. Смотрела. Училась. Токийские ойран – другие. Не покорные куклы, как в Киото. Тигрицы. Позволяют себе истерики, капризы, жестокость. И клиенты обожают их за это.

— Времена меняются, — говорю. — В столице любят острое. Пресное надоело.

Госпожа Мори сдается. Посылает Рэна искать мастера-стеклодува.

Находит. Старик из Нагасаки. Учился у голландцев. Месяц делает аквариум – два метра длиной, метр высотой. Стекло толстое, без пузырей.

Карпов покупаем на рыбном рынке. Отбираю сама – двенадцать черных, один белый. Белый – особенный. С красным пятном на голове. Как капля крови.

Пока идет ремонт, изучаю столицу.

Ёсивара – город в городе. Одни ворота. Охрана. Внутри – другой мир. Чайные дома соревнуются в роскоши.

«Цветущая слива» – фасад в золоте. «Небесный феникс» – крыша из меди, позеленевшей от времени.

Ойран выходят на променад вечерами. Обувь – гэта высотой в тридцать сантиметров. Кимоно – произведения искусства. Свита – десять–пятнадцать человек.

— Театр, — говорит Рэн, наблюдая за процессией.

За месяц привыкаю к столице. К широким улицам. К автомобилям. К европейцам в цилиндрах. К электрическим фонарям – включаются с заходом солнца.

Но главное – привыкаю к себе новой. Не Мики. Не Нана. Кто-то третий.

Вечером приходит Рэн.

— Собирайтесь. Едем к господину Ямада.

Ямада. Имя знакомое. Где слышала? Ах да – Рэн упоминал. Коллекционер. Богат до неприличия.

— Зачем?

Рэн смотрит прямо. Без улыбки.

— Украсть вазу.

Замираю с гребнем в руке.

— Что?

— Вы украдете вазу эпохи Муромати. Маленькую, для чайной церемонии. Белая глазурь с трещинами. Называется «Утренний иней».

— Я не воровка.

— Это не совсем кража. Возвращение. Ваза принадлежала отцу господина Огуро. Ямада... приобрел ее нечестно. Двадцать лет назад.

— Пусть Огуро сам просит. Или пошлет тебя.

— Я не смогу. Там будет прием. Только для женщин и их спутников. Вы – идеальный вариант. Красивая, известная, выше подозрений.

Откладываю гребень.

— Зачем мне это? Что я получу?

— Огуро помнит долги. Всегда.

— Огуро не просил. Просишь ты. Значит, должен будешь ты.

Впервые вижу удивление в его глазах. Быстро проходит, но было.

— Согласен. Я буду должен.

Достает сверток. Разворачивает – ваза размером с кулак. Простая, белая. Трещины создают узор как иней на стекле.

— Это копия. Будете тренироваться. Носить нужно... нетрадиционным способом.

— Каким?

— Между ног. Зажав коленями. Под кимоно никто не заметит.

Смотрю на него так, как смотрят на безумца, предложившего полететь на луну на бумажном змее.

— Ты шутишь.

— Попробуйте. Это единственный способ вынести вазу незаметно. Обыскивают только рукава и пояс оби.

Встаю. Он опускается на колени передо мной. Берет вазу.

— Позвольте.

Не ждет ответа – поднимает подол моего кимоно. Быстро, по-деловому. Но...

Пальцы касаются лодыжки. Горячие – не ожидала. Думала, будут холодные, как его взгляд.

Рука скользит вверх по икре – он ищет нужную точку, объясняет себе и мне. Но движение слишком медленное, слишком осторожное для простого показа.

Или мне кажется? Время искажается. Кажется – обволакивающее теплом прикосновение длится вечность… один… сто… тысяча… миллион… а он все гладит мою ногу.

— Здесь, — говорит он тихо, почти шепотом. Его дыхание касается моего колена. — Выше колена на ширину трех пальцев. Есть углубление между мышцами.

Ставит холодную керамику на внутреннюю сторону бедра. Прикосновение контрастное – холод вазы, жар его пальцев. Дыхание обжигает кожу через тонкое белье. Мурашки бегут вверх, к животу.

— Зажмите.

Пробую. Делаю шаг. Ваза тут же падает. Он ловит ее в сантиметре от пола – быстрое движение. Ловкое. Длинные пальцы держат хрупкую вещь, словно птенца – нежно.

— Еще раз, — говорит, не поднимаясь с колен.

Снова на коленях. Снова поднимает кимоно. Теперь медленнее. Или кажется?

Пальцы скользят по коже – показывает, где именно зажимать, находит те же точки, но задерживается дольше. Большой палец очерчивает линию на внутренней стороне бедра. Мягко. Почти нежно.

— Вот здесь мышца. Чувствуете?

Чувствую. Все чувствую. Как пульс бьется в горле. Как дыхание сбивается. Как внизу живота горячей волной разливается тепло.

— Рэн.

— Что? — он поднимает взгляд. Зеленые глаза совсем близко. На уровне моего живота.

— Я не ты, — говорю, стараясь придать твердость голосу. — Я чувствую. Если не перестанешь гладить мои ноги, я...

Замолкаю. Что я сделаю? Не знаю. Знаю только – его прикосновения опасны.

Он замирает. Потом медленно убирает руки. Встает. Уши розовые. Слегка, едва заметно, но розовые. И шея тоже. Интересно, как далеко спускается этот румянец?

— Не подумал, госпожа, — говорит формально, но голос выдает. В нем дрожь, едва заметная, как рябь на воде. — Простите за... неуместность.

Отступает на шаг. Два. Безопасное расстояние.

— Ты не слуга, да? — спрашиваю внезапно. — Телохранитель, убийца – может быть. Но не слуга.

Молчит. Потом кривая улыбка:

— С самого начала говорил господину Огуро – не умею притворяться. Даже слугой.

— Кто ты тогда?

— Человек, выполняющий поручения, — пожимает плечами, жест почти мальчишеский. — Иногда это защита. Иногда – устранение проблем. Сейчас – защищать вас и обучить одному маленькому трюку с вазой.

— Почему именно эта ваза? Что в ней особенного?

— История. Последний подарок матери Огуро отцу. Перед тем как она умерла. Ямада украл ее, когда отец Огуро разорился. Купил за бесценок, зная истинную стоимость – не денежную, эмоциональную.

— И Огуро хочет вернуть?

— Огуро не знает, что я это устраиваю. Сюрприз.

— Зачем тебе?

Долгая пауза. Он смотрит в окно, где вечер окрашивает небо в цвет спелой хурмы.

— Может быть, хочу доказать, что способен на... человеческие чувства. Даже если это чужие чувства, которые я помогаю вернуть.

Странный ответ. Но искренний – это чувствую.

— Хорошо, — говорю. — Научи меня. Но... без лишних прикосновений. Я не уверена, что...

— Что?

— Что смогу сосредоточиться на вазе, если ты будешь продолжать в том же духе.

Снова эта кривая улыбка.

— Попробуйте сами. Я буду направлять словами.

Следующий час – пытка. Ваза падает снова и снова – семнадцать раз я считаю. Рэн стоит в двух метрах, руки скрещены на груди, и говорит. Бархат его голоса обволакивает, направляет, соблазняет.

— Ниже... нет, слишком низко. Выше на два пальца. Представьте, что мои пальцы там, показывают точку.

Представляю. Это ошибка. Ваза падает в восемнадцатый раз.

— Сожмите сильнее. Но не напрягайтесь. Это как... как удерживать любовника. Крепко, но нежно.

— Откуда ты знаешь, как удерживают любовника? — спрашиваю, поднимая вазу. — Думала, ты не способен на желание.

— Я читаю, — отвечает он, и в голосе слышится улыбка. — Много читаю. Поэзия Сайгё особенно... образовательна.

Наконец, после двадцать третьей попытки, получается – делаю десять шагов, держа вазу. Потом двадцать. Движения становятся плавными, текучими – кимоно скрывает неестественное положение бедер.

— Достаточно на сегодня, — говорит Рэн. — Завтра продолжим. Прием у Ямада через три дня.

Уходит. А я стою, чувствуя призрак его пальцев на коже. Горячих, уверенных, опасных.

В борделе прикосновения покупали, продавали, обменивали. Здесь...

Здесь прикосновение Рэна – загадка. Человек, не способный желать, трогает так, будто...

Будто что?

Не знаю.

Знаю только – эти тренировки опаснее любой кражи.

Потому что крадут не вазу.

Крадут стены между нами.

А что будет, когда стен не останется?

Ложусь спать, все еще чувствуя холод керамики на бедрах.

И жар его дыхания.

Во сне он снова на коленях передо мной.

Но вазы нет.

И кимоно тоже.

Просыпаюсь с пылающими щеками.

Что со мной происходит?

Конец 1 части

Дорогие читатели!

Рэн и Мики уходят, но не прощаются. Время быстротечно, и уже скоро мы встретимся с героями вновь, чтобы:

- украсть вазу, (27-28 сентября опубликую главы)

- полюбоваться цветением сакуры,

- узнать тайну Наны,

- победить парочку демонов,

- понять, что любовь — где-то глубже и выше

- поставить Рэна на колени, но без вазы и кимоно.