Глава 6.

– Бред какой-то!... – выдыхает сокрушенно Егор.

Он смотрит на девочку ещё секунду, потом резко переводит взгляд на Нику. И лицо его постепепенно меняется. Шок и растерянность отступают и теперь там появляется решимость и злость.

Егор выпрямляется, расправляя плечи. С него мгновенно слетает образ виноватого мужчины с нелепым веником осыпавшихся лилий в руках.

Перед нами снова военный, привыкший принимать решения в условиях полного хаоса и не прощать ударов в спину.

– Ты залете… – начинает он хрипло, но вовремя осекается, поймав испуганный взгляд ребенка. Он сжимает челюсти так, что желваки на лице вздуваются, и договаривает сквозь зубы: – Забеременеть, что ли, успела?

Это звучит грубо. Почти жестоко. Без капли той лирической нежности, которую так старательно выстраивала Ника своей картинной истерикой. Но в этом вопросе столько неприкрытого, яростного недоумения и такого тотального отсутствия «узнавания», что я невольно впиваюсь в него взглядом.

Этот вопрос не входил в сценарий актрисы. Она-то ждала покаяния, слез и объятий «папочки», а получила сухой допрос. И эта его реакция внезапно дарит мне крошечную, сумасшедшую надежду.

Ника вспыхивает моментально. Кажется, еще секунда и из-под бежевого кашемира покажется чешуя.

– Вообще-то, – цедит она, притягивая к себе притихшую девочку с такой экспрессией, будто та единственное вещественное доказательство в суде, – это плод нашей любви, Горин. Живое воплощение всего, что между нами было.

Егор сверлит ее долгим, тяжёлым взглядом.

– «Нашей любви»? – переспрашивает он с таким уничтожающим скепсисом, что мне на долю секунды становится почти неловко. – Ника, ты сейчас это серьезно? Ты действительно решила разыграть эту карту здесь и сейчас?

Она дергает подбородком вверх, вскидывая голову с упрямством загнанного в угол, но всё еще огрызающегося зверька.

– А что тебя так удивляет? Или ты в своей новой «семейной идиллии» решил, что можно просто попользоваться женщиной, оставить её с проблемами и благополучно свалить в закат?

– Я не собирался пропадать, – отрезает он. – но и семью с тобой я тоже никогда не планировал.

Ника замирает на мгновение, её холёное лицо идет пятнами, а затем искажается в злой, ядовитой гримасе задетого самолюбия.

– Ах, вот как? – выплевывает она, и её «благородная скорбь» окончательно сменяется базарной агрессией. – Конечно. Очень удобно. Особенно теперь, когда под рукой нашлась новая грелка.

Егор будто только сейчас вспоминает, что я всё ещё здесь.

Он подходит ко мне. Останавливается совсем близко, но не касается. Инстинктивно чувствует, что я сейчас как оголённый провод под напряжением, и любое прикосновение заставит меня отшатнуться.

– Надюш, – зовет тихо. – Посмотри на меня.

Господи, как же я не хочу. Не хочу видеть эти знакомые черты, эти глаза. Теперь всё это кажется отравленным. Но я поднимаю взгляд. Просто потому, что иначе не могу.

– С Никой я встречался недолго, – произносит он, не отводя взгляда. – Это было давно. Ещё до тебя. Никакой семьи, никаких обещаний. Я понятия не имел ни о каком ребёнке, Надь.

Он делает короткую паузу, и в этой тишине я слышу, как бешено, на износ, колотится моё собственное сердце.

– Связь с ней я не поддерживал, – продолжает он, и в его голосе сквозит искренняя брезгливость к ситуации.

– Зато в жёны она себя вписала на редкость бодро, – не выдерживаю я.

Ника за его спиной демонстративно фыркает, закатывая глаза к потолку.

– Ой, да угомонись ты, – бросает она мне с небрежной дерзостью. – Ну, приукрасила немного, подумаешь. Надо же было как-то донести до тебя, что я не случайная прохожая.

– Немного? – я медленно перевожу на неё взгляд. – Ты вломилась в чужую квартиру, осыпала меня конфетти и назвалась законной женой. В моем мире, дорогая, это называется не «немного приукрасила», а «клинический бред». Или тщательно спланированная акция.

– А что мне надо было сказать?! – вспыхивает она. – «Здравствуйте, я бывшая, с которой он пару месяцев покувыркался и исчез, а это, возможно, его ребёнок»? Так, что ли, я должна была представиться?

– «Возможно»? – Егор цепляется за это слово мгновенно, разворачиваясь к ней всем корпусом. – Так «возможно» или «точно», Ника? Давай определимся с показаниями.

– Ты на что сейчас намекаешь?! – визгливо вскрикивает она, переходя на ультразвук. – А? Что я, по-твоему, нагуляла её и на тебя повесить решила?!

– Я не намекаю, я задаю прямой вопрос, – отрезает Егор. – Ты уверена, что это мой ребёнок? На сто процентов уверена?

– Я тебе прямым текстом говорю: это твоя дочь! Твоя кровь! – цедит она сквозь зубы.

Я смотрю на этот цирк и вдруг, с каким-то мазохистским отчетливостью, осознаю, насколько нелепо выгляжу сама.

Еще полчаса назад мир был простым: Егор съездит в часть, заберет документы, официально уволится и начнется наша настоящая, «гражданская» жизнь.

С его разбросанными носками и нашими ленивыми ссорами из-за немытой посуды.

Я была готова ждать его неделю, две, месяц, сколько потребуется. Потому что это казалось временной помехой.

А теперь в моей прихожей стоит «комплект». Девица с претензией и живое, дышащее доказательство его прошлого. И я понимаю: это не закончится через неделю.

Ребёнок — это не чемодан, который можно сдать в камеру хранения, если он не вписывается в новый интерьер. Это человек. Маленький, живой человек со светлыми глазами, который уже врос в нашу реальность этим тихим «папа».

Мне становится по-настоящему страшно. Не за себя, а за нас. Потому что если она его дочь, «быстро» и «просто» не будет уже никогда. Наша тихая гавань только что превратилась в эпицентр шторма.

Егор медленно, с силой проводит ладонью по затылку. Я знаю этот жест, так он мысленно считает до десяти, чтобы не взорваться и не разнести всё вокруг в щепки.

– Так, – произносит он наконец, и в воздухе воцаряется звенящая тишина. – Все. Хватит. Представление окончено.

Ника тут же открывает рот, готовая выдать новую порцию обвинений, но он просто поднимает ладонь. И она, к моему изумлению, действительно захлопывает рот, наткнувшись на его ледяной взгляд.

– Ты сейчас возвращаешься обратно, – говорит он глухо, чеканя каждое слово. – Это не обсуждается. Мне нужно в часть, нужно закрыть вопросы с командованием, с рапортом, со всем этим… делом. Вот когда я вернусь, тогда мы сядем и всё обсудим. С документами и фактами.

Он бросает короткий, тяжелый взгляд на притихшую девочку и тут же морщится, будто сам удивлен тому, что уже невольно вписал её в бесконечный список проблем, которые ему предстоит разгребать.

Губы Ники растягиваются в странной, вымученной улыбке. Она больше не играет в оскорбленную добродетель. Она выкладывает на стол козыри.

– Это вряд ли, Егорушка, – произносит она тихо, почти интимно. – Мы теперь с тобой связаны покрепче, чем ты думаешь. И поедем мы «домой» только вместе.

Егор вскидывает на неё взгляд.

– Что ты несешь?

– Тебя, Горин, вообще-то больше года не было, – чеканит она, и её спокойствие пугает больше, чем недавняя истерика. – Ни слуху, ни духу, ни весточки.

Наступает пауза.

– Я тебя похоронила, – добавляет она почти буднично.

У меня перехватывает дыхание, в легких внезапно кончается воздух. Егор замирает, превращаясь в каменное изваяние.

– Что ты… – начинает он, но голос подводит его.

– Через суд, – продолжает она. – Всё по закону, как положено. Признали без вести пропавшим, а следом погибшим. Свидетельство даже имеется.

Я чувствую, как пол под ногами превращается в зыбучий песок. Он… мёртв. Юридически, официально его не существует...

Егор медленно выпрямляется.

– Ты сейчас это серьезно? – его голос становится опасно тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости.

– Более чем, – Ника едва заметно пожимает плечами, поправляя воротник своего пальто. – А когда ты стал официально «погибшим», я сделала еще кое-что. Очень полезное для нашей дочери.

Она смотрит ему прямо в глаза, и в этом взгляде больше нет ни капли игры. Только холодный расчет хищницы, которая загнала добычу в юридический капкан.

– Отцовство установила, – выплевывает Ника. – Через суд. На Аню. И выплаты за нее я тоже получила. Так что, извини, дорогой… ты теперь не просто внезапно воскресший покойник.

Она делает паузу. С явным, физическим наслаждением смакуя каждое слово.

– У тебя тут, Горин, нарисовался такой ворох проблем с законом, государством и финансами, что «новая жизнь» пока отменяется. Ты теперь у нас ходячее уголовное дело и куча долгов перед бюджетом.

Я смотрю на его окаменевшие плечи и понимаю, что эта история больше не принадлежит нам двоим.

Она переросла наши задетые чувства, она перешагнула через ту тихую клятву в больничной палате и даже через горький привкус предательства.

Это — капкан.

Настоящий, просчитанный до каждого юридического абзаца и каждой фальшивой слезы. Капкан, в котором захлопнулась вся его жизнь, превратившись из героической саги в сухую судебную хронику.

И он, мой Егор, только что снова оказался на линии огня, сам того не ведая. Только на этот раз невидимая черта пролегла не по изрытой снарядами земле, а прямо здесь.

Тот, кто пришел забрать его душу, не прячется в засаде. Он стоит в моей прихожей в бежевом пальто, безупречно пахнет дорогими духами и крепко держит за руку живой щит.