Глава 8 · Сарен

После визита непрошеных гостей инстинкты обостряются, и я не готов к тому, как мало во мне остаётся контроля над ними.

Всё начинается с малого. Один из членов экипажа придерживает Алтею за локоть на качающейся палубе — и я оказываюсь на другом конце отсека ещё до того, как принимаю решение двинуться с места. Мне приходится превратить этот рывок в проверку консоли, чтобы команда не заметила, как их капитан скалит зубы из-за простой попытки помочь удержать равновесие. Она не замечает. Экипаж замечает. Ваша замечает, но молчит, а для Ваши молчание — это крик.

Элсин застаёт меня за чисткой оружия, из которого я ни разу не стрелял, — так я занимаю руки, когда внутри меня бушует шторм.

— Становится хуже, — признаюсь я.

— Чем дольше ты будешь морить её голодом, тем хуже будет становиться, — произносит старик и осторожно опускается на скамью напротив меня, стараясь не потревожить больные суставы. — В древних текстах было слово, обозначающее то, что ты делаешь. И они не одобряли это. Отрицаемая связь обращается внутрь. Собственничество, вспыльчивость — это не связь тебя разрушает, Сарен. Это связь, которой некуда деться, мечется под твоей кожей. — Он смотрит на меня. — Ишани верили, что истинная пара — не трофей. Они верили, что это балласт — нечто такое, за что можно ухватиться клану, летящему в бездну. Мы катимся в неё уже триста лет.

— А если балласт сойдёт на следующей станции?

— Тогда и узнаешь, нуждался ли ты в нём или только хотел его получить, — отвечает Элсин и поднимается. — Я достаточно стар, чтобы сказать тебе, что это не одно и то же, и достаточно молод, чтобы помнить: изнутри они кажутся идентичными.

Он уходит, оставив меня с этими словами. Я не сплю.

Следующие часы мы разбираем обломки грузового судна Коалиции, развороченного в ходе стычки. Такие трофеи позволят нам продержаться целый сезон, если мы будем действовать быстро, или станут нашей могилой, если зазеваемся. Я ставлю Алтею в бригаду, потому что она сама просит и потому что отказывать ей больше не могу. И я вижу, что человек лучше разбирается в нестабильных обломках, чем члены экипажа, занимающиеся этим всю жизнь: она называет слабые места раньше, чем их фиксируют наши сканеры, проводит команду через разрушающийся трюм так, словно родилась в космосе, а не на полу колонии.

Когда добычу поднимают на борт, экипаж смеётся. Не тем тяжёлым смехом существ, радующихся тому, что остались живы, а лёгким смехом, которого я не слышал на этом корабле с тех пор, как был достаточно молод, чтобы смеяться так самому. Кэйлис показывает Алтее какую-то свою поделку. Двое старожилов экипажа весело спорят о том, кому достанется лучший кусок добычи. В кают-компании пахнет настоящей едой — впервые за месяц.

Я стою в люке и на один вдох позволяю себе представить это. Не выживание — что-то другое. Корабль, а не плавучую гробницу. Народ, который вырезает узоры не только в память о мёртвых, но и ради живых.

Вдох заканчивается. Он всегда заканчивается.

Где-то за обшивкой корабля тьма, как и всегда, хранит свои тайны, и капитан, столько лет проживший в Пустошах, умеет улавливать её перемены так же, как старая рана начинает ныть перед бурей. Я ощущаю такую перемену — низкую и безмолвную — и не позволяю себе придать ей форму. Если дать ей форму — вахта закончится, а вахта — первая стоящая вещь, которую я сохранил за долгие годы.

Поэтому я просто оставляю это при себе. Что бы ни приближалось — оно будет приближаться и завтра. Сегодня же есть тепло, беззаботный смех и человек, спящий двумя палубами ниже, благодаря которому мой корабль впервые кажется не просто местом ожидания смерти, и я позволяю этому стать всем, что мне известно.

Я позволяю себе нести эту вахту.