Глава 40. Откровения

Ева

— С творцом ты загнула, — смеется Лео. — Моя задача обслуживать публику. Желательно по высшему разряду.

— Каждая твоя песня становится хитом. Если бы не ты… не было бы никакой Евы. Да и других.

— Это называется знание запросов аудитории.

— Зануда! — морща нос, отмахиваюсь от него.

— Еще одно слово, и я так занудно тебя трахну, что сорвешь голосовые связки.

— А вот угрожать не нужно. Там все и так… натерто. Лучше расскажи, как ты во все это ввязался.

На всякий случай я отсаживаюсь от этого эротического маньяка на пару шагов назад и изображаю внимательного слушателя.

— Когда-то я достаточно серьезно занимался музыкой. — Лео поднимает голову вверх, словно на потолке должны появиться титры с подсказкой.

— Концерты в филармониях?

— Там тоже. Но чаще в ресторанах. Они приносили больше денег, и можно было не искать подработку, — усмехается.

— Так ты еще и подрабатывал? — становится совсем интересно. — Что-то противозаконное? Ты тогда научился драться?

— Там я научился переносить тяжелые грузы и собирать шкафы. Драться пришлось учиться раньше. Мой отец был военным. Ему категорически не нравилась мамина затея с музыкальной школой. Чтобы они не ссорились, я старался быть лучшим и там, и там.

— Честно говоря, я не представляю тебя ребенком.

Наверное, это глупо звучит. Зато чистая правда. Я легко могу представить маленьким Пашу или Каткова. Догадываюсь, каким деятельным и добрым ребенком была Марина. А вот Рауде…

Этот мужчина так качественно обтесал себя, вытравил из образа любые намеки на слабость, что кажется вечным взрослым. Таким застрявшим во времени Бенджамином Баттоном («Загадочная история Бенджамина Баттона» — художественный фильм Дэвида Финчера).

— Родители погибли, когда мне было двенадцать. Тогда резко пришлось стать взрослым. Наверное, поэтому такое впечатление.

— Тебя забрал кто-то из родственников? Или… — слово «детдом» застревает в горле.

— Тетка взяла опеку над Алей. Сестре было семь. В детдоме ей было бы сложно.

— А ты?..

Дико хочется подняться и обнять его.

— Я справился. Пару лет перекантовался в интернате, а потом пробился в музыкальный лицей. Там было свое общежитие, кухня и вполне вменяемые педагоги.

— Мама оказалась права? Музыка пригодилась тебе больше.

— Почти, — однобоко улыбается Лео. — Пригодилось все. Но благодаря музыке не нужно было ломать голову над будущей специальностью.

— А бизнес? Ты ушел в него после женитьбы на Ирме?

Арина Милославская, стилист продюсерского центра, еще пять лет назад рассказала мне трогательную историю о музыканте, бросившем свое призвание ради денег.

Тогда мне было больно за Рауде. Он оставил то, что любил и в чем был талантлив. Сейчас…

В Лео столько силы и могущества, сколько не вынес бы ни один музыкант.

— Это был брак голодранца с улицы и банкирской принцессы. Родители Ирмы сделали все, чтобы не допустить нашей свадьбы. Я даже в обезьяннике с бомжами пару дней отсидел. А когда мы все же расписались, семья перешла к плану «Б».

— Они пригласили вас жить вместе с ними? — Меня аж передергивает от собственной гипотезы.

— Возможно, тогда бы мы точно развелись. — С досадой цокает языком Лео. — Нет, они оказались менее коварны.

— Неужели лишили Ирму средств?

— Они заблокировали все ее карты. Продали квартиру, в которой мы жили. И забрали все ценные подарки. После такого раскулачивания у нее не было даже телефона.

— Жестоко. — Поглубже закапываюсь в свое одеяло.

— Сказала девушка, которая жила в дешевом хостеле в одной комнате с проститутками и зарабатывала на учебу уборкой чужих домов. — Лицо Лео становится серьезным.

— Я никогда не была банкирской дочкой, — жму плечами. — Я не падала.

— Наверно… — Лео повторяет проигрыш. Смотрит куда-то в сторону. Затем продолжает: — Есть старая сказка о золотом гвозде («Золотой гвоздь» — сказка. Автор Евгений Пермяк). Она о наивном пареньке, которому хитрый кузнец посоветовал выковать волшебный гвоздь. Тот должен был стать золотым, если парень будет о нем заботиться. В качестве заботы для начала пришлось раздобыть столб.

— Зачем?

— Чтобы было, куда вбить гвоздь.

— Логично.

— После — коня.

— Чтобы повесить на гвоздь сбрую! — догадываюсь я.

— Точно! Дальше дело дошло до конюшни. А затем и до дома. У меня была примерно такая же история, только чуть сложнее.

— Так это все золотой гвоздь? — Обвожу взглядом дом.

— Можно считать, что да.

— Хм… Тогда почему ты вернулся к музыке?

Я все же не выдерживаю. Подхожу к этому удивительному сказочнику. Прямо в одеяле забираюсь на колени и смотрю на красивый профиль.

— Когда у меня уже было три клуба, захотелось большего. Выделиться. Я нашел толковых ребят. Группу. Но с песнями оказалась проблема. Никто не мог написать ничего толкового для мужской группы. Полгода ребята пели зарубежные хиты. Выкручивались свежими аранжировками и ремиксами. А потом клубы начали превращаться в караоке, и выхода не осталось. Пришлось сесть за этот рояль.

— Все сам? — Глажу его по колючей щеке.

— Жалеть собралась?

Лео с хищной ухмылкой сдирает одеяло и заставляет меня откинуться на клавиши.

— Поняла. Ошиблась. — Нервно сглатываю, чувствуя, как внизу живота начинает приятно ныть.

— Очень сильно ошиблась… — Рауде чертит языком линию от одного моего соска к другому.

— Я могу извиниться. — Предусмотрительно сдвигаю колени.

— Не-ет… — Лео обхватывает губами одну затвердевшую вершинку. Сжимает между пальцами другую. И, оторвавшись на секунду, хрипит: — Буду лечить тебя от жалости.