Глава 11 · С лешего вырос, а ума не вынес

Весна ворвалась, как пьяный в чужую избу. Хляби небесные разомкнулись, обнажив солнце — не робкое уже, а яркое настолько, что за пару дней превратило мир в огромную, дымящуюся паром лужу. Вода стояла в сенях по щиколотку, а с крыши ягушки низвергался непрерывный грохочущий поток, смывавший последний снег и обнажавший чёрную, жадную землю. Всё текло, капало, бурлило. Пруд за баней вышел из берегов, затопив старую сеть Риты и превратившись в мутное, неспокойное озерцо. Только кое-где, в самых тенистых омутах, ещё дымились грязные островки льда, словно раздумывающие: уже растаять или ещё погодить.

В такую погоду из ягушки, брезгливо стряхивающей грязную талую воду с лап, лучше было не высовываться. Варька, окончательно окрепший и теперь снова неугомонный, как сорока, строил кораблики из коры и запускал их в бурные ручьи прямо с крыльца избы. Ярка, Крада и Рита коротали дни за нехитрыми домашними делами — чинили обувь и одежду, сушили на печке сухари впрок, перебирали оставшиеся богатства тех сундуков ледяного бога, что Крада благоразумно выгрузила из саней перед поездкой в Крылатое.

Именно в один из дней, когда солнце уже начало припекать по-настоящему, а с крыш капало с таким звонким упорством, что ломило в висках, вернулся Волег.

Он влетел в сени не с привычным гордым клёкотом, а почти бесшумно, с трудом опустившись на знакомую балку. Вид у него был, что называется, «битый-перебитый». Перья на груди и спине взъерошены, несколько маховых вырваны с корнем, а между крыльев зияла неглубокая, но длинная плешь: на тонкой птичьей коже темнела узловатая, уже затянувшаяся нитка шрама — след от чужих когтей.

Крада, услышав шорох, вышла в сени проверить, кто там ворочается, и замерла.

— Волег? На кого ты нарвался?

Она осторожно, почти с благоговением, подошла и протянула руку. Кречет не отпрянул. Он позволил ей кончиками пальцев коснуться горячей, пульсирующей кожи под редкими перьями. Шрам был неровным, рваным — не укус, а именно царапина, но оставленная с такой силой, что коготь прошёл до кости.

— Ну и где ты шлялся? — прошептала Крада, в её голосе прозвучали и тревога, и накопившаяся усталость от разлуки. — У нас тут чего только не случилось, пока ты своими делами занимался. Я у дядьки погостила… — она горько усмехнулась, — ну как погостила… Порог понюхала, о маме узнала, да восвояси и ушла. Потом Рита Харю в бане не удержала, мы этого Отетя сначала с Варьки сводили, а теперь думаем, как Мору от него избавить. Сидит она у нас в погребе, ест лешачьи наваждения… А ты всё летаешь где-то и летаешь…

Она ждала, что он клюнет её за палец в ответ на упрёк, или курлыкнет, или просто отвернётся. Но Волег лишь тяжело дышал, его острый взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в воспоминания о небесных битвах, о которых никто никогда не узнает.

— Неболтай-камень, возможно, и с Морой может помочь…

Крада вздрогнула. На мгновение ей померещилось, что это Волег заговорил — низким, женским, усталым голосом. Но это оказалась Рита, незаметно вышедшая в сени.

— Он же не просто булыжник, — продолжила ведьма, обращаясь уже к Краде. — Он столько всего видел, столько слышал… И всё в себе держит. Если найдём способ его разговорить, не просто тайну выманить, а заставить помочь… Он может знать рецепт. Или ритуал. Как отсоединить одну сущность от другой, не убив ни ту, ни другую.

— Опять «найдём способ»? — прорвалось у Крады всё накопленное за зиму раздражение. — Да что ж всё так всегда через пень-колоду, наугад да на авось!

— А ты где видела такое, чтобы всё сразу получалось? В дитячьих посказёнках? Тут, знаешь ли, настоящая жизнь, в которой от количества страданий качество выполненной цели не зависит…

Опять Рита говорила непонятно, но убедительно. Такая манера отрезала возражения. И спорить не о чем, и соглашаться неизвестно с чем смысла нет.

— Завтра к нему и выдвигаемся, — добавила Рита. — Время пришло. На рассвете, пока земля ещё подморожена за ночь, идти будет легче. Возьмём самое необходимое. Я и ты. Ярку оставим с Варькой.

— Она не согласится.

— Ей и знать не обязательно. Скажем, на мою обычную охоту идём, вернёмся к вечеру. А там… как получится.

Ярка, узнав, что её оставляют «за старшую», сильно не сопротивлялась, не очень-то она любила эти Ритины охоты за нечистью. Варька же смотрел на сборы взрослых с таким явным, нескрываемым желанием быть полезным, что Краде стало совестно.

— В следующий раз, — пообещала она ему, завязывая ремни на своей поношенной котомке. — Когда окрепнешь окончательно.

Мальчишка кивнул, но в его глазах читалось, что он в этот «следующий раз» не очень-то верит.

Перед самым сном Крада спустилась в погреб. В углу, казалось, навечно затянувшимся налётом инея, лежала тёмная кучка. Дыхание Моры было ровным, но таким медленным, что между вдохами терялся счёт. Крада положила рядом с ней ещё один, маленький осколок синего камня — «на дорожку».

— Держись, — прошептала она в ледяную темноту. — Мы скоро вернёмся. С лекарством.

Ответом ей было лишь тихое, сонное посапывание.

Они вышли на рассвете за ворота ягушки. Ведьма в охотничьих штанах из мягкой кожи, заправленных в высокие «болотники», и перепоясанной ремнями плотной скуфейке намного выше колен, да Крада, ощущающая непривычную лёгкость без тяжёлой шубы, в просмоленной Ритиной куртке и сапогах, подаренных ледяным богом.

Раздался призывный клёкот, шуршание крыльев, и на плечо Краде привычно опустился кречет. Мгновение посидел, окинул одобрительно заплечные котомки с провизией и снова сорвался. Но не улетел высоко, кружил над головами, вопросительно поглядывая: «Ну, в какую сторону движемся?».

— И ты тоже, — поняла Крада. — Ну, может, какой смысл в этом и есть. Вдруг камень тот…

— Пошли, — сказала Рита, не оглядываясь, и тронулась вперёд, к лесу, за которым, за Мёртвой речкой, лежало болото Гусёк и камень, хранящий секреты тысячи людей и не совсем людей.

* * *

До границы Ритиной территории дошли без приключений. Туман на этот раз сгущался обычный, весенний, пахнущий прелой листвой и сырой корой. Крада уже знала, куда идти — не вперёд, а как бы вбок, ощупью находя ту самую тяжёлую, густую тишину, что висела вокруг Страж-древа. Она шла за Ритой, которая двигалась не как путник, а как хозяин — уверенно, почти не глядя под ноги.

Огромный, корявый силуэт проступил, как проявляется изображение на намокшей от дождя стене, когда Крада уже совсем устала. Ветви Страж-древа кряжились под спящей тяжестью глаз. Они были закрыты, но под тонкими, похожими на пергамент веками что-то шевелилось — не зрачки, а сны, тёмные и вязкие, как донный ил.

Рита остановилась, сняла котомку:

— Тут сделаем привал. Ты передохни пока.

Волег, прорывая туман, камнем спикировал на тряпицу, которую Крада расстелила на влажной земле, словно услышал слова Риты. Цапнул крючистыми когтями кусок вяленого мяса, собирался утащить, но опомнился: кинул обратно, почти вежливо принялся дербанить ужин острым клювом.

Рита, жуя какую-то лепешку на ходу, подошла к дереву, которое, охнув, словно потянулось к ней ласково. Ведьма улыбнулась, погладила ладонью кору. Пальцы скользнули по стволу, нащупывая что-то невидимое глазу. Остановились на вздутии, из которого сочилась густая, тёмная камедь, пахнущая не смолой, а горьким миндалём и старой ветошью.

— Гнойник. — Констатировала она просто и вытащила из-за пояса короткий тёмный ножичек. — Придётся резать, родной. Потерпи.

Разрез она сделала быстрый и точный. Из раны не хлынуло, а выплыло что-то густое, цвета запёкшейся зелени. Крада отвернулась, поперхнувшись лепёшкой, вставшей поперёк горла. Пока она боролась с тошнотой, Рита достала из мешочка пучок сухой, седой от пыльцы полыни и, смочив его из плоской фляжки, принялась протирать нижние, прищуренные глаза. Они под её прикосновениями морщились, из углов выкатывались не кровавые, а янтарно-мутные слёзы, густые, как мёд.

— Вон, гляди, — кивнула она Краде, не отрываясь от работы. — Чище стали. А то в прошлый раз текли, как из подгнившей картошки. Нежные очень, от любого ветерка, что пыльцу несёт, страдают.

Волег, расправив крыло, лениво почесал клювом за ухом — точнее, за тем местом, где у кречета должно быть ухо. Смотрел на Риту равнодушно, будто наблюдал за починкой забора.

Когда она закончила, дерево, казалось, не расслабилось, а облегчённо осело, как человек после долгого, изматывающего лечения. Один из глаз на верхней ветке приоткрылся на мгновение — и это был не вселяющий ужас взгляд, а просто усталый, мутно-зелёный взор, полный немого вопроса и признательности. Потом веко снова сомкнулось.

Рита вытерла руки о мох, росший у подножия, сложила инструменты.

— Ладно, — сказала она просто. — Теперь неделю, может, поспит спокойно.

Вернулась к котомке, села рядом с Крадой и взяла ещё одну лепёшку. Отломила кусок, протянула ей.

— Ешь. Дальше идти сложнее. Моя воля здесь заканчивается.

Крада взяла, машинально откусила. Она смотрела на дерево, на тёмный след от гнойника на коре.

— А если… совсем разболеется когда-нибудь?

Рита, не переставая жевать, обернулась к ней. В её глазах, обычно колких, мелькнула тяжёлая, каменная ясность.

— Тогда сожгу. От корня до верхушки. Нечего заразу разносить. И пепел смешаю с глиной, утоплю в самом глухом омуте. Чтобы даже тени памяти не осталось. — Она отпила из фляжки, вытерла рот рукавом. — Но это хлопотно. И дорого. Так что лучше вовремя полынькой протереть.

Она встала, потянулась, хрустнув костяшками. Волег, словно дождавшись команды, взмыл с тряпицы и сел Краде на плечо, привычно вцепившись когтями в толстую ткань куртки.

— Отдохнула? — спросила Рита, накидывая котомку. — Тогда пойдём.

Они шли, а туман, который редел у страж-дерева, здесь снова сгущался. Не ровный, а клочьями, будто его кто-то рвал и бросал под ноги. Дорога превратилась в тропу, а потом и вовсе стала теряться среди бурелома и прошлогоднего папоротника. Рита решила не останавливаться — «до болота рукой подать, ночью пройдём тише». Сумерки сменились глубокой, сырой темнотой. Крада шла, уткнувшись взглядом в смутный белый призрак Ритиного платка впереди.

Тишина была полной, кроме их собственного тяжёлого дыхания и хруста веток под ногами. Луны не было, только звёзды, воткнутые в чёрный потолок неба, давали тусклый, неверный свет. В лесу он не работал, лишь подчёркивал густоту теней, превращая стволы в чёрные колонны, а бурелом — в ловушки для лодыжек.

Крада шла, упрямо ставя ногу в след Рите, когда та внезапно остановилась. Стояла молча, слушала. Держала руку на поясе, где висели мешочки и нож.

— Слышишь? — выдохнула ведьма.

Сначала ничего, кроме звона в ушах от усталости. И вдруг — шёпот. Не со стороны, а будто изнутри головы. Тихий, насмешливый, детский. Не слова, а так — пустое шипение, как ветер в сухом тростнике.

— Ничего такого, — ответила Крада.

— И я нет, — сказала Рита. — А значит, кто-то хочет, чтобы мы услышали тишину. Идём.

Они двинулись дальше, но лес будто сжался, стал теснее. И вдруг где-то недалеко, но со всех сторон раздался звук.

Как будто кто-то смеялся коротко, отрывисто, словно бересту с деревьев сдирал.

— Не оглядывайся, — прошипела Рита, не сбавляя шага. — Иди.

Они прошли ещё десяток шагов, когда услышали звон бубенцов невидимой тройки. Упряжка среди ночи в чаще леса?

— Морок, — шепнула Рита. — Не обращай внимания. Вот же местные шиши повылазили, как только ледяные монстры с зимой ушли…

Крада обернулась на шорох, который теперь подобрался совсем уже в ближайшие кусты. Потом оттуда раздался резкий, пронзительный визг, точно зайца душили. Девушка невольно вздрогнула всем телом.

— Иди, — повторила Рита, но её голос стал жёстче.

Теперь звуки посыпались со всех сторон. Прямо над головой — дикий, нечеловеческий хохот, обрывающийся на самой высокой ноте. Слева разрывал уши тонкий, плачущий свист, словно кто-то наигрывает на тростинке грустную песню. А впереди, будто из самой тропы, — глухое, мерное постукивание палкой по замёрзшей земле.

Крада почувствовала, как по спине побежал холодный пот. Она напрягла слух, пытаясь уловить эхо — отклик леса на эти крики. Но его не было. Хохот, визг, свист — всё это повисало в мёртвом воздухе и глохло, будто лес стал ватным одеялом, поглощающим любой звук.

— Рита… — начала она, и собственный голос показался ей чужим и слабым.

— Молчи, — отрезала ведьма. Она остановилась, прислушиваясь уже не к голосам, а к чему-то другому. Потом резко схватила Краду за руку и потянула в сторону, с тропы, в колючую чащу ольшаника. — Бежим. Не по дороге. Не останавливайся!

Они побежали, спотыкаясь о корни, изворачиваясь от веток, хлещущих по лицам. Сзади игра разгорелась с новой силой. Теперь нечисть не просто пугала — она передразнивала. Их собственные голоса, искажённые до неузнаваемости, летели за ними:

— Ри-и-та! — визжало с одной стороны.

— Кра-а-да! Мамочку ищешь? — гудело с другой.

От этого последнего Краду чуть не вывернуло наизнанку. Она споткнулась, упала на колени в ледяную жижу ручья. Рита, не останавливаясь, выдрала её оттуда.

Они вывалились на небольшую открытую поляну, в центре которой, освещённый бледным светом начинающего всходить месяца, стоял пень. Огромный, дубовый, будто спиленный век назад.

— Рита, — Крада в изнеможении осела на землю. — Мы к этому пню уже третий раз выходим. Я его помню.

Ведьма обернулась, её лицо в темноте было бледным пятном. Она осмотрела поляну, поваленную берёзу с обломанными сучьями, похожими на костяные пальцы.

— Шиш поганый, — беззлобно выругалась она. — Да, были. Час назад.

Они сменили направление, стараясь идти по памяти о положении звёзд. Но звёзды словно прятались за рваные клочья облаков, которые не плыли, а просто висели. Через полчаса Крада снова увидела тот самый пень. И поваленную берёзу. И на земле — свежий, их собственный, след.

— Опять, — прошептала она, и в голосе её зазвучала усталая безнадёга.

— Он водит нас по кругу, — кивнула Рита. — Леший, как он есть! Старого я по осени извела, а это кто у нас тут нарисовался?

Из кустов раздалось поросячье хрюканье, и в тот же момент стремительная тень внезапно с тёмной высоты спикировала вниз. Кусты затрепыхались, и из них выкатился, кубарем, мохнатый, бесформенный клубок, больше похожий на спутанный комок корней и мха, чем на живое существо. Следом, подгоняя острым клювом визжащий ком, появился кречет.

— От ты ж… — всплеснула руками Рита. — Лешачонок! Молоденький совсем, кто ж ты такой будешь? Лес-то по родству передается… Значит…

Клубок на земле дёрнулся, застонал. Из него что-то начало вытягиваться — не вставать, а именно расправляться, как разворачивается смятый, сырой лист бумаги. Комок мха и сучьев вытянулся, выровнялся, обрёл подобие фигуры.

Перед ними стоял лешачонок.

Невысокий, тощий до тщедушности. Не человек, но уже и не просто лесная нежить — что-то промежуточное, неустойчивое. Его кожа была бледной, нездоровой, как шляпка поганки, просвечивающей в сумерках. Всё тело казалось скроенным из корявых прутьев и обтянутым этой странной древесно-кожей. А лицо… Оно было не живым ликом, а маской из старой, потрескавшейся берёсты, с двумя узкими прорезями вместо глаз. И в этих прорезях, в самой их глубине, тлели два крошечных, зелёных огонька. В них горела чистая, незамутнённая, детская обида.

Он тряхнул головой, с него посыпались сухие иголки и мох, и зашипел. Звук был похож на то, как ветер гуляет в пустом дупле, вырывая оттуда последние клочья паутины.

— Значит… значит, ведьма, ты дядьку моего извела, — выдохнуло лесное чудище. — Весь лес трещал тогда… Ая в дупле сидел, дрожал. А теперь… — он кивнул в сторону Волега, который, не сводя с него глаз, чистил клювом перо на крыле, — … ещё и своего сынка пернатого натравила. Думал, заиграю просто, попугаю до усрачки… а раз так — не проси пощады! В трясину заведу! В самую гнилую, в самую глухую, где кости не находят…

Он скомкался снова, не в клубок, а в нечто низкое, стелющееся, и побег прочь, в сторону чащи, растворяясь в ней с тихим шорохом, словно ящерица под корягой.

Крада рванулась в погоню, но Ритина рука, твёрдая и холодная, сжала её запястье.

— Стой. Не надо. Сопливый ещё, пусть живёт…

— Да он же нас заведёт на верную гибель! — вырвалось у Крады.

Взгляд ведьмы стал очень-очень хитрым. Не просто умным, а старым, как сам лес, знающим все его обходные тропки и ловушки. Она медленно, преувеличенно выразительно подмигнула Краде одним глазом: «Говорю же — сопливый, глупенький…».

И тут же, переключившись, заломила руки и громко, на всю округу, простонала:

— Ох, только не в трясину! Мокошь всемогущая, только не к этому проклятому Неболтай-камню!

Её голос, полный наигранного ужаса, раскатился по спящему лесу и, казалось, повис в воздухе, ожидая ответа.

И ответ не заставил себя ждать.

Лес снова зашевелился, но теперь тропинки не замыкались в порочный круг. Они стали расходиться веером, уводя всё дальше от знакомых ориентиров. Звуки — плач, смех, звон бубенцов — теперь не пугали, а словно подгоняли, указывали направление: «Сюда, сюда, глупые люди! Здесь ваш конец!».

Рита шла, преувеличенно спотыкаясь, громко вздыхая и шепча: «Ой, куда ж мы идём, ой, пропадём», а сама ей подмигивала: «Вот уж не ждали, что проводник такой хороший подвернётся». Крада, поняв игру, старалась изобразить на лице отчаяние. Она даже ущипнула себя за руку, чтобы глаза наполнились слезами.

Чаща становилась реже, воздух — тяжелее и кислее. Под ногами вместо хрустящих веток начал шуршать оттаявший из-под снега мох, а потом и вовсе раздалось сосущее, противное хлюпанье. Наконец лес расступился в последний раз, и они вышли на край. Не на полянку, а на гнилой, зыбкий берег. Перед ними лежало болото Гусёк. Огромное, молчаливое, укрытое предрассветным туманом, который стлался над стоячей водой, как саван. Кое-где из топи торчали кривые, голые ветви утопших деревьев — чёрные костяные пальцы, вцепившиеся в серое небо. Пахло спёртой водой, железом и тленом.

И посреди этого мёртвого царства, на небольшом островке, темнел Он. Неболтай-камень. Огромный, грузный, будто не упавший с неба, а проступивший из самой глубины болота. Он был тёмно-серым, почти чёрным, испещрённым трещинами и лишайниками цвета запёкшейся крови. Древний, немой, поглотивший в себя столько тайн, что от него веяло не силой, а невыразимой, каменной усталостью.

И на нём кто-то сидел. В белой рубашке до колен, светлых штанах заправленных в высокие сапоги из нежного зелёного сафьяна. И в руках у него была… была…

— Лынь! — со всей дури завопила Крада.