Глава 8

Я избил их до полусмерти. Сломал руки, ребра, носы. А потом я трахал ту самую шлюху прямо в туалете. Она с готовностью отдалась мне за те деньги, которые я отобрал у конченых ублюдков. Если я цыган вороватый, то почему бы не оправдать то, кем меня считают.

Со временем я осознал, что моя дикая ярость, моя физическая сила дает возможности отомстить. Я научился убивать правильно, красиво и виртуозно. Теперь я мог сам сеять смерть, оставлять ее за собой кровавым шлейфом.

Я коллекционировал своих врагов, я убивал их по одному и ждал, когда подберусь достаточно близко, как зверь, к самому главному из них и отомщу, со всей изощренностью больного психопата.

А потом я снова смеялся и плакал. Рыдал, как ребенок, который проснулся после сказочного сна в диком кошмаре, в котором самым страшным монстром оказался он сам.

Нищим, изгнанным монстром без имени и без роду. Человек без прошлого и без лица. От меня шарахались даже бездомные псины, в ужасе поджав хвосты. Но судьба – хитрая, трусливая сука, отобрав всё, она пытается восстановить баланс, подсунуть тебе что-то другое. Взамен на утраченное. На, ублюдок, утешься, не ной! Эдакая дьявольская сделка. Я получил больше, чем имел, но потерял душу. Внутри меня зияла черная дыра, персональная бездна, воронка, которая постепенно засасывала в себя все то человеческое, что оставалось во мне из прошлого. И я перевоплощался, менялся… в кого? Я и сам не знаю. Я не знаю того человека, который резал, колол и убивал, я сеял смерть.

Иногда я смотрел на свои руки и видел их по локоть в крови, а мне было мало. Недостаточно. Здесь, в этой глуши, куда никто не смел сунуться, я построил себе новую жизнь. Среди отморозков и отребья, которые пошли за мной, потому что я пообещал им свободу и потому что боялись меня. Они пошли за сильнейшим.

От ядовитой горечи одиночества и подтачивающей изнутри ненависти не спасало ничего. Ни спиртное, ни женщины, ни власть. Но все же какой это сильный стимул не развалиться на куски и не сгнить заживо! Впрочем, и себя я ненавидел не меньше. Но с этим справлялся намного лучше, чем с воспоминаниями. Я ждал. Терпеливо. Собирая себя по осколкам, учился жить заново, как когда-то ходить, снова разговаривать, есть самостоятельно. Первое время беспробудно пил, только так мог уснуть, а точнее, вырубиться хотя бы на несколько часов. Без спиртного я не спал сутками.

Потому что эта тварь снилась мне ночь за ночью. На своей белой тачке. В моем доме, на моих землях. Как навязчивый бред, как дикое безумие. Я бежал от него, а он настигал меня везде, едва солнце пряталось за горизонтом. Проклятое солнце, оно напоминало мне о ней. Мои пальцы утратили чувствительность, и ни один врач не мог ее вернуть, а я ходил к самым лучшим. Шарлатаны. Жалкие и бездарные. Чудес не бывает. Мне перерезали сухожилия на запястьях и раздробили ноги в ту самую ночь, когда Лебединский отобрал у меня семью и мой дом.

Чувствительность возвращалась постепенно.

Да, мне, мать его, все же повезло! Я добрался до Лебединского, втерся к нему в доверие и даже вошел в состав его личной охраны.

Первый шаг в кровавом танце с венценосной семейкой. Тот, кому Олег Александрович доверил охранять те самые земли…МОИ, СУКА, ЗЕМЛИ! Только где она, грань между добром и злом? Люди называли дьяволом меня самого и осеняли себя крестами, когда я проходил мимо их домов. Они брызгали святую воду в каждом углу своих жилищ и молились, когда я выходил за порог. Я быстро нашел единомышленников. Они все примкнули ко мне в дикой жажде уничтожить Лебединского. Так было испокон веков. Есть главарь, есть и те, кто хотят его свергнуть. Нужно только найти и дать то, чего они жаждут.

Умный вожак знает, чем сплотить вокруг себя стаю преданных псов – бросить им кусок мяса, хлеба да водки побольше, и они преданы тебе навек после долгих лет голода. И мы начали сеять смерть.

Деньги. Я загребал их лопатой в полном смысле этого слова. Я и мои люди грабили каждое селение, в которое попадали. Уничтожали тех, кто были причастны к смерти целого табора и получили за это свой куш. Как мелочна человеческая душонка. Истинная вера воспета только в пафосной пропаганде, на самом деле человек готов предать кого и что угодно за кусок хлеба, за жизнь своих близких. И они предавали ради тех благ, что я не только обещал, но и давал с лихвой.

Миром правит похоть, власть и деньги. Всё. На этом жирная точка. И тот, кто думает иначе, может однажды найти себя на обочине жизни в вонючей яме. Время всё расставит по местам, а если подсобить ему увесистыми мешками драгметалла, то эти самые места будут там, где угодно мне и когда угодно мне.

Время прогнется подо мной, как портовая шлюха, оттопырив тощий зад, и я буду иметь его раком до тех самых пор, пока не придет мой час. Долгие месяцы, когда я не мог говорить и мочился под себя, как старик или младенец, научили меня терпеливо и выносливо ждать.

А потом судьба все же повернулась ко мне лицом, извечно скрытым от меня под фальшивой личиной, чтобы оскалиться в победном хохоте. Я слышу ее надтреснутый, истерический смех и понимаю, что мы смеемся вместе. Мой голос разносится по пустому дому и звенит под потолком, как колокольный звон по усопшему. Она и я победили. Какой ценой? Какая к черту разница? Победителей не судят – их награждают медалями. Из красного, мать его, золота.

«Ожидайте дня через три, идут лесом. Их ведет наш человек – Савелий. С бандой договорились они загонят их в самую чащу и потрепают. Шанса, что они свернут, нет. Наша часть сделки выполнена.

Ваш вечный должник».

Я встал с кресла и, прихрамывая, прошел к камину. Старые шрамы ныли от пронизывающего холода. Наклонился и помешал угли, искры огня взметнулись к потолку. Красно-оранжевые…яркие, как её волосы. Сколько раз я мысленно касался кончиками пальцев ее волос, гладил, перебирал, а потом впивался в них пятерней и выдирал до мяса. Те самые волосы, на которых помешался с первого взгляда…

Но в этом проклятом Аду я больше не буду гореть один, я стану зрителем и буду наблюдать за их агонией. Ничего не делает человека более уязвимым, чем зависимость от другого человека. А она будет зависеть от меня. Каждый её вздох, каждый шаг и телодвижение будут зависеть от того, за какую ниточку я дерну, а может, и обрублю все нити, обездвижу, обескровлю и оставлю подыхать на мерзлой земле, где даже горстка снега теперь принадлежит мне.

Я запрещал себе думать о прошлом. Запрещал возвращаться туда, где был счастливым, но таким жалким и слабым, где все еще умел смеяться и плакать. Был человеком. Любил и верил, что меня тоже любят. Она. Девочка с красными волосами.

Вспоминал, как еще долго приходил на наше место, чтобы увидеть её хотя бы издалека. Но ни разу больше она не ждала меня. Наверное, я и сам не понимал, чего хотел от неё тогда. Ведь она клялась мне в любви. Дьявол меня раздери, как она клялась своими бирюзовыми глазами, стонами и криками, бусинками пота на шёлковой коже и твердыми красными сосками, искусанными мной в порыве страсти. Клялась слезами и робкими ласками. Клялась, стоя на коленях и протягивая ко мне тонкие руки, умоляя, чтобы взял её. Я готов был поверить – меня примут любым. Потому что так должно быть, если любила…Нет! Будь она трижды проклята! Но нет! Не ждала и никогда не любила! Крутила мной, как марионеткой, усыпила бдительность. Дергала за веревочки и манипулировала так изощренно, как не смог бы ни один кукловод. Кукловод с лицом ангела, способного совратить самого дьявола.

Мы двигаемся в путь, как только вернется Ренат, – крикнул своим людям, – будьте готовы, мы идем прямо на снежную бурю. Закройте лица, хлебните самогона. Будет пиздец как холодно.

– Дочь самого Лебединского не может вот так…с тобой, цыган. Ничтожество ты не можешь к ней…, – отец Михаил сорвался на крик, стараясь привлечь внимание Ману.

– Не смеет к ней прикасаться? – перебил его цыган и криво усмехнулся, – На ней из одежды только мой плащ. Бандиты унесли все вещи и чемодан до того, как я там появился. Может, вы сами понесете ее на руках, а, святой отец? Ее голое тело такое горячее под моим плащом. Вам, несомненно, станет жарко.

Цыган сделал несколько шагов в сторону священника и тот отшатнулся назад, осенив себя крестным знамением несколько раз.

– Ну же. На вас перчатки, и вы сам служитель господа. Боитесь искушения?

Цыган оскорбительно расхохотался.

– А, может, гнева вашего Бога?

– Вы будете гореть в Преисподней!

– Я и там побывал – есть места пострашнее пекла, Святой Отец, и они намного ближе, чем вы думаете. Наааамнооого блиииже, – закончил мрачным шепотом, вселяя в отца Михаила праведный ужас, – они в нас самих.

Вернулись остальные люди проклятого головореза в маске и несколько людей сопровождавших отряд священника.

– Твою мать, ну и месиво там! Выживших нет! Они просто вспороли им животы!

– После недельного урагана заметет так, что трупы найдут только весной. Решат, что напали дикие звери. Никто не станет связываться с бандой.

– Святой Боже! Сколько смерти… Неужели нет закона, который может все это прекратить? Мы что живем в каменном веке?

– А если они вернутся? Возьмут еще своих людей и…придут снова. Говорят, банда передвигается даже в ураган и ночью. Они нападают в любое время суток.

– Заткнешься прямо сейчас, трусливая задница!

– Там следы…там был один человек. – сказал задумчиво кто-то из людей охранявших священника, – и это он всех убил.

– И кто это?

– Неизвестно…

– Он вернется. Вот увидите! Говорят здесь бродит беглый зэк и он жрет человечину!

Ману резко обернулся к охраннику священника и двинулся на него.

– Еще одно слово, и я сам раздеру тебя на части так, что со мной ни один беглый зэк не сравнится, привяжу куски твоего мяса дереву и оставлю кормить волков.

– Оставим трупы здесь? – спросил тот, кого Ману называл Ренатом и склонил голову, ожидая ответа.

– Оставим. Им уже не помочь. Пусть снег их укроет.

– Это противоречит законам господним! – воскликнул священник, – Разве можно бросить здесь этих несчастных?

– Они все мертвы, а мы рискуем застрять в бурю на переправе, которая и так может не выдержать вес всего отряда. Или вы готовы пожертвовать своей жизнью, святой отец? – цыган несколько секунд смотрел в глаза священнослужителя, – Так я и думал, – усмехнулся он.

– У меня иная миссия, – высокомерно сказал отец Михаил, – я должен сопровождать мою подопечную. Дайте хотя бы отмолить их души перед Господом.

– Отмаливайте, может ваши молитвы избавят их души от страданий.

Священник подошел и склонился над тремя несчастными мертвецами, лежащими в снегу. Сжимая пальцами крестик на длинной цепи, он освящал их души молитвами, отпуская в царство вечного покоя, беззвучно шевеля губами и стараясь не смотреть на развороченные грудные клетки и вспоротые животы. Поистине, эта миссия не нравилась ему все больше и больше, но мысли о повышении ранга и деньгах, которые обещал дать сам Лебединский не давали ему покоя.

Проклятый Ману был прав – они только задержат всех в дороге. Все равно уже все мертвы. Вдруг один из мертвых резко схватил священника за руку.

– Это предатели! – хриплый шепот заставил отца Михаила вздрогнуть от ужаса, – цыгане – изменники, мать вашу! Кому…кому вы доверились? Все цыгане …это убийцы…За их головы…

Его слова оборвал нож, он метко встрял прямо во рту раненого, пригвоздив к земле, и заставил замолчать навечно, заливая снег кровью. Отец Михаил медленно поднял голову и увидел Савелия, склонившегося над ним и бесцеремонно выдернувшего нож из глотки мертвеца.

– Ни звука, святой отец, иначе следующим я перережу глотку тебе, – вытирая окровавленное лезвие о рясу отца Михаила.

– Предатель! – зашипел священник, вскочил на ноги и заорал – Взять его! Взять их всех! Предатель! Все они – предатели!

Люди священника схватились за оружие, но их уже успели окружить плотным кольцом, а Савелий приставил нож к горлу священника.

– Я предупреждал!

– Тцццц….как неловко вышло. Не дергаемся. Вы же не хотите, чтобы я перерезал ей горло? – голос предводителя заставил всех замолчать, – Вам дорога ваша эммм госпожа, не так ли? Она как раз пришла в себя, – он перевел взгляд на девушку и рывком прижал к себе, заставив ту глухо застонать, – Как вовремя. Сложите оружие и станьте на колени.

Ману приблизил лезвие ножа к лицу девушки и, проведя тонким лезвием по скуле, вжал острием в щеку. Та зажмурилась, кусая губы, а он обвел всех сверкающим взглядом. В темноте отцу Михаилу опять показалось, что глаза проклятого цыгана черные как у самого дьявола.

– Все должно было пройти гладко до самого Отрадного. Без жертв, но, видимо, вашему Богу стало скучно. Или он покинул вас, отдав мне на растерзание. Пусть ваши люди сложат оружие, иначе я нарисую на лице вашей госпожи крестик в знак ее святости.

– Сражайтесь с предателями! – завопил священник, – Режьте их!

Но охранники смотрели не на него, а на цыгана, который водил острием кинжала по щеке Ольги.

– Так кому вы присягнули в верности? Вашему олигарху Лебединскому или Богу? Или вы думаете, что кучка охранников сможет справиться с тринадцатью наемниками? – он кивнул своим людям, и в ту же секунду раздалось несколько выстрелов. Трое из людей отца Михаила замертво упали в снег, тот едва успел моргнуть, как его с ног до головы забрызгало кровью.

Остальные швырнули пистолеты, поднимая руки и опускаясь на колени. Ману удовлетворенно усмехнулся и снова повернулся к отцу Михаилу:

– Бог принес в жертву ваших людей, отец Михаил. Остальные жалкие трусы. Савелий, свяжи своего дьяка, да покрепче. Будет сопротивляться – перережь ему глотку. Он мне особо не нужен. Мне была нужна только эта сука. Охранникам вспороть животы, обезглавить, тела в пропасть, а головы закопать.

– Зачем? Они же бросили оружие! Стали на колени! – голос девушки зазвучал в тишине так звонко, что отец Михаил поморщился, обливаясь холодным потом от ужаса и предчувствия смерти. Пусть замолчит! Она разозлит монстра еще сильнее!

Ману дернул девушку за волосы, заставляя посмотреть на себя.

– В нашем мире нет справедливости. Разве отец не научил тебя этому? Как долго я ждал этого дня, Ольга Лебединская. Добро пожаловать в Отрадное, – под истошные крики несчастных, эхо которых разносилось вместе с завыванием ветра, – В мое Отрадное. В мои земли. Позволь представиться – Ману. Сын цыганского барона Баро. Здесь все принадлежит мне. И ты теперь тоже моя!