Глава 14

В отделении навалилось столько дел, что про обещание позвонить Славе Любовь Александровна начисто позабыла. Он сам периодически напоминал о себе сообщениями, на которые получал однообразные автоматические ответы: «Извините, я сейчас занята. Перезвоню Вам позже. Спасибо за понимание». Переписываться с автоответчиком смысла не было, но наконец Славе пришло сообщение: «Если тебе удобно, то в 17:00 напротив ворот больницы».

К концу рабочего дня Любе позвонила Людмила:

– Ну, наконец-то голос твой слышу! То ты вне зоны, то трубку не берешь. Хватит обижаться!

– Мил, с чего ты взяла, что я обижаюсь? Дел невпроворот. Я тебе попозже перезвонила бы.

– Позже у меня вечерний спектакль. А обижаешься, что я на тебя Славу навела. Но прости! Мне что? Надо было перед ним дуру изображать? Не знаю твоего адреса, не помню телефона.

– Мила, ты всё правильно сделала. Просто мне сейчас немножко не до него. Но я понимаю, что некрасиво бесконечно в кошки-мышки играть и прятаться по углам. У меня маникюр в шесть, а на пять я с ним договорилась. Встречусь, всё объясню, чтобы ни мне, ни себе голову не морочил.

– Встречайся – не пожалеешь: ты его видела на фоне костромских болот, а сейчас он вышел из леса, модно постригся, красиво оделся. Обалдеешь, как хорош! Меня в театре все спрашивали, откуда такая фактура.

– Видела я его сегодня утром. Даже целовалась на глазах изумлённых пациентов и сотрудников.

– Ничего себе! Это серьёзно? Сердце ёкнуло?

– Серьёзно. Но ничего не ёкнуло. Это порадовало: значит, из острой фазы стресса вышла.

– Не поняла.

– Тут и понимать нечего. Как один мой коллега говорит, стресс снимается только алкоголем и сексом. Вот тогда моему организму было необходимо стресс снять. Хорошо, что не запила.

– Как у вас, медиков, всё бездушно и неромантично. Но целоваться-то стала.

– Я для Мишкиной пассии этот спектакль устроила. Она нашу встречу наблюдала, надеюсь, доложит моему муженьку, что он не один такой замечательный: есть и покрасивее, и помоложе его.

– Если мозги у неё есть, то промолчит. Зачем в Филимонове угасший к тебе интерес возбуждать?

– Это нам на шестом десятке понятно, а в двадцать шесть такого ещё не понимают.

– Ну, тогда узнает, как мужики бывших баб ревнуют. Помнишь, какие мне Сорокин концерты устраивал, когда я с Лешкой стала встречаться? Как он взбесился, что ему замена нашлась, хотя сам же мне рога наставил и с Дёминой сошёлся. И Миша твой сразу прибежит, как узнает, что у тебя другой мужик, а может, и приползёт.

– Не прибежит. Здесь другая ситуация. Дёмина не была от твоего Сорокина беременной, да и на четверть века моложе его не была.

– Посмотрим. Ты в субботу днём чего делаешь?

– Знакомлюсь в ресторане с будущими сватами. Давай в воскресенье где-нибудь погуляем, на выставку сходим.

– В такую мерзопакостную погоду только гулять. Приезжай лучше ко мне.

– Я тебе в субботу вечерком позвоню, доложу, как знакомство с новой родней прошло, и тогда с воскресеньем определимся.

Разговор с подругой заставил Любу задуматься: а что она сделала бы, если Михаил действительно вернулся. Она уже приняла их расставание – больно, очень больно, но это свершившийся факт. Можно ли такое забыть, простить, словно ничего не произошло? Многие жёны прощают, она знает такие пары. С этими мыслями Люба вышла за больничные ворота и увидела Славу. Интересно, он давно стоит? Махотина минут пятнадцать назад ушла из отделения, вероятно, смогла ещё раз полюбоваться на «великого художника».

Слава засиял белозубой улыбкой:

– Извини, без цветов. Я не знаю, какие ты любишь.

– Не страшно, – Люба улыбнулась. – Я врач, цветами больные обеспечивают. Тут за углом кафе, пойдём, посидим, у меня полчаса есть.

С бо́льшим удовольствием Люба отправилась бы прогуляться (рядом с больницей красивый парк), но мелкая морось гнала под крышу.

В кафе, гордо именовавшимся пиццерией, народу было немного. Сели за столик у окна. Слава взял руку Любы, прижал к губам, вопросительно посмотрел в глаза:

– Почему ты в августе от меня убежала?

– Убежала? – Люба пожала плечами. – Просто мне надо было срочно уехать.

– И после того, что было, ты даже не зашла попрощаться.

– А что такого было? – Люба изобразила недоумение. Действительно, для красавца-серцееда случайный секс с ней не мог стать событием.

Люба всё правильно подумала, одного не учла: событием было для Славы, что новая знакомая не стала держаться за возникающие отношения, не пыталась дать о себе знать, а когда он приехал, не кинулась к нему, а между дел уделила полчаса для встречи. Когда она возле больничного охранника потянулась к нему и шепнула: «Поцелуй меня», Слава наклонился и почувствовал губы равнодушной женщины – губы, не отвечающие на поцелуй. Так, наверное, целуются актёры на сцене, но артистка её подруга, а Люба зачем устроила эту имитацию? Поведение Любы и тревожило, и заводило Славу.

– Что было? – задумчиво протянул Слава. – Я встретил женщину, о которой мечтал всю жизнь.

–Ты не обижайся и поверь, что я не та женщина, о которой ты мечтал. У меня сейчас сложный развод, отнимающий все силы. Я не готова к новым отношениям – я ещё из старых до конца не выбралась.

– Не поверю, чтобы женщина, такая нежная и страстная, не хотела бы любви. Ты обманываешь себя, Люба. Ты боишься чувств, но ты хочешь их. У тебя само имя – Любовь!

– У Купидона стрелы закончились, – грустно улыбнулась Люба. – Извини, мне пора.

– Я скучал по тебе, – тихо произнёс Слава бархатным голосом. – Каждую минуту, каждую секунду скучал.

Бронислав знал, что после этих слов глаза Любы затуманятся, он уже слышал ее шёпот, как тогда, в тёмных санях костромской избы: «Не останавливайся!» и радостный стон. Но наткнулся на холодный взгляд больших серых глаз. «Снежная королева», – мелькнуло, и тут же родилось другое желание, не менее страстное: написать зимний пейзаж и эту женщину, зимнюю, красивую холодной красотой.

– Я тебя должен нарисовать! – горячо заговорил Слава. – У меня товарищ под Москвой живёт. У него мастерская большая. Завтра днём я за тобой заеду. Поверь, это надо. Это будет зимняя сказка.

Слава говорил искренне, Люба это почувствовала, только какое отношение имеет его художество к уходу Михаила, к беременности Махотиной, к разделу имущества – к её жизни?

– Завтра я работаю. На субботу у меня уже построены планы. Свободна буду только в воскресенье. Мы с Милой, возможно, выберемся к твоему товарищу в мастерскую. В субботу вечером будет понятно. Скинь адрес, и, если получится, мы подъедем.

Свидание со Славой прошло быстро и не оставило в душе Любы никакого следа. Она думала о Славе только в контексте утренней встречи на проходной. Интересно, Махотина уже доложила Михаилу, что его жена целовалась с красивым художником на глазах всей больницы. Миша знает сдержанность своей жены, поэтому тот факт, что она при всех демонстрировала близкие отношения, должен его впечатлить. А вдруг и правда, как сказала Милка, он придёт, даже прибежит. Именно об этой возможной встрече, такой невероятной и такой ожидаемой, думала Люба в кафе, разговаривая со Славой, на маникюре, дома, думала весь следующий день, прогоняя от себя эти мысли, но не в силах с ними справится.

Михаил пришёл в субботу, когда ожидание его появления почти улеглось. Люба стояла перед зеркалом в прихожей, поправляя косынку на шее, – собиралась знакомиться с предполагаемыми сватами. Она была не довольна собой: сегодня важный день для Сашки, а значит, и для Любы, нужно хорошо выглядеть, но волосы не укладываются, ноготь сломался и под глазами тени после ставшей привычной ночной бессонницы.

Михаил не вошёл, а ввалился в квартиру, окинул Любу осуждающим взором:

– На свидание к своему аферисту-альфонсу торопишься?

– Не знаю, про кого ты говоришь. Я иду знакомиться с родителями Артёма, жениха нашей дочери. Можешь поехать со мной: хотя ты мне уже не муж, но Александре ты по-прежнему отец.

Михаил гневно посмотрел на Любу, зло процедил:

– Ты не юли: не понимаешь о ком я говорю! Это тебя молодой любовничек надоумил фирму делить? Сама бы ты не додумалась.

Люба вскинула брови: значит, Махотина всё же донесла Михаилу о том, как целовалась на глазах у всех Любовь Александровна с широкоплечим красавцем.

– Миша, раздел имущества – это законный шаг. И мы с тобой не должны выходить за пределы правового поля. Я так понимаю, что семья нашего будущего зятя тебя не интересует. Тогда разреши мне пройти. Меня через полчаса Саша с Артёмом ждут в ресторане.

– Да хватит тебе про какую-то родню петь. Ты прекрасно меня слышишь и понимаешь, о чём я говорю. Думаешь, ты этому хлыщу нужна? На фига ты ему, когда вокруг молодых и красивых полно! Ему деньги твои нужны, вернее, мои.

– Думай так, если тебе от этого легче, – пожала плечами Люба.

– Ох, Любовь Александровна, – Михаил задумчиво покачал головой, – сколько с тобой жил, столько твоя выдержка меня поражала. Когда восхищала, когда бесила, но поражала всегда. Умеешь ты себя в руках держать.

– Миша, ответь мне, пожалуйста, где ты доставал для меня зимой сирень? – Люба удивилась собственному вопросу. Видимо, нервничала так, что сказала первое, что неожиданно пришло на ум. Голос её звучал спокойно и уверенно, однако пальцы дрожали, и поэтому руки она убрала за спину.

– Это такой прием психологический, чтобы с мысли сбить, запутать? – Михаил ухмыльнулся. – На мальчике своём неожиданные вопросы отрабатывай, а на мне не надо.

– Я вполне серьёзно, – Люба взяла себя в руки, уняв дрожь в пальцах. Раз зачем-то про сирень спросила, значит, надо продолжать. – Мне всегда было интересно, где ты к моему Дню рождения брал сирень. В наше время это понятно: если есть деньги, то и из Африки привезут. Но когда мы только начинали жить, когда рубля не было лишний раз в кино сходить, откуда была сирень? Теперь ты уже больше любимые мои цветы в январе дарить не станешь, поэтому можно этот секрет открыть.

– У Лёшки Мирошникова брат был садовод-любитель. Он зимой к нужной дате сирень выгонял, как-то ветки по-хитрому срезал, в тепло заносил. Он объяснял мне, и я даже как-то сам попытался. На работе в банку ветки поставил, воду менял, но у меня из этого ничего не вышло. Расстроился, что не удалось любимую порадовать собственными стараниями, – Михаил на секунду замолчал, и тихо продолжил: – Как же я тебя любил! Ведь ты самая лучшая, из всех, кого я знал. Самая чистая, самая порядочная. И вдруг эта грязь. Ты этим бл@дством всё зачеркнула – всё хорошее, что у нас было.

– Я зачеркнула? Ты отчёт своим словам даёшь? Мы почти тридцать лет прожили, я любила тебя, да что там «любила» – я боготворила тебя, восхищалась тобой, а ты…– Люба махнула рукой и направилась к двери. Она боялась, что ещё секунда, и она расплачется. Но показывать мужу отчаяние она не собиралась.

– Погоди, я с тобой, – Михаил неожиданно направился следом за женой. – Заедем за цветами. Надо Сашкиной тёще букет купить.

– Свекрови, – поправила Люба, – тёщей я буду.

– Ну, а я, значит, тестем, – широко улыбнулся Михаил.

И Люба в который раз за тридцать лет подумала, какая же у него хорошая улыбка.