Глава 41

Настоящей зимы, с метелями, сугробами, трескучими морозами, так в том году и не дождались. Снег падал и тотчас таял, оставляя вместо себя грязную кашу под ногами и лужи вдоль дорог. Март ничем не отличался от февраля, та же грязь вечерами, тот же гололед по утрам. Выйдя утром из дома и вдохнув неожиданно тёплый воздух, Люба не поняла: то ли пришла очередная оттепель, то ли наступила настоящая весна.

У входа в корпус Любовь Александровна столкнулась с Катей Мирошко.

– Доброе утро! – девушка вежливо поздоровалась с заведующей.

– Доброе утро! Вы уже по-весеннему, без шапки. Не рановато?

– Сегодня тепло, и после шапки у меня на голове блин какой-то, Катя тряхнула рыжими прядями.

– Напрасно так считаете: у Вас всегда прекрасно волосы лежат.

Любови Александровне нравилась Катя Мирошко – добросовестная, доброжелательная, добродушная – и ещё много определений со словом «добро» сразу приходило на ум, когда Люба видела рыжеволосую сотрудницу. Уже с первых дней работы Кати в отделении стало понятно, что она по-настоящему добра к людям, даже к тем, кто этого не заслуживает, и, конечно, этим сразу стали пользоваться. И на работе Катя была готова подменить коллегу по первой просьбе, и за пределами больницы наверняка кого-то спасает, кого-то поддерживает...

– Екатерина Васильевна, извините за бестактный вопрос: Вы продолжаете встречаться с Денисом? Не хотите – не отвечайте.

– Тут никакого секрета нет. Встречаемся. Это Ваша дочь интересуется?

– Моя дочь скоро станет матерью, и другие события её не интересуют. Это я спрашиваю, потому что у нашего радиолога Валерия Петровича очень хороший сын. Возможно, Вы были бы неплохой парой.

– Спасибо! Но у нас с Денисом в последнее время всё хорошо. – Катя покраснела и зачем-то добавила: – И с ним нескучно.

Слова «в последнее время всё хорошо» ясно говорили, что в предпоследнее время всё было плохо, что на качелях «любит – не любит», как сама Катя назвала свои отношения с Денисом, она продолжает качаться.

– Ну, и хорошо, – Любовь Александровна улыбнулась. – Если скучно с мужчиной, это совсем никуда не годиться. Только по опыту скажу: с мужчиной не должно быть скучно или весело. С ним должно быть тепло, надёжно и спокойно.

Люба сказало это, потому что ей было тепло, надёжно и спокойно рядом с Мироном. Прошло совсем немного времени, но казалось, что они вместе очень давно.

Вопрос о знакомстве с сыном Костюка возник спонтанно. Накануне Мила поделилась:

– Валерка только с виду такой суровый, а на самом деле он очень трепетный: не представляешь, как переживает за сына! У него сын хороший интеллигентный парень, а вот с девушкой не повезло.

– Это тебе Валера рассказал? – определение «трепетный» по отношению к грубоватому Костюку вызвало у Любы улыбку.

– Он меня с сыном познакомил. У Валерки с ним очень добрые отношения. Максим на Валерку похож, такой же красавец.

– Костюк красавец? – Люба не могла скрыть удивления.

– А по-твоему красавцы – это исключительно блондины с греческими носами? – фыркнула Мила. – У тебя все мужики: и Михаил, и Бронислав – по одной выкройке сделаны.

– Какой Бронислав?

– Художник Слава. Кстати, он портрет твой привёз?

– Я про него забыла, и про картину тоже. А насчёт моих блондинов, Мирон брюнет. А чего у Костюка с сыном? Он как-то мне рассказывал, что сын из-за компьютера не вылезает, реальность его не касается.

– Если бы! Его девушка замуж вышла. Нашла папика на тридцать лет старше и вышла замуж, а Максим больше года в депресняке пребывает. Валера хочет сына с какой-нибудь нормальной девицей познакомить. Да где такую найдёшь!

Нормальной была Катя Мирошко, но она качалась на качелях «любит – не любит», и никто ей сейчас был не нужен.

Люба попрощалась с подругой, и словно в продолжение их разговора пришло сообщение «Я привёз тебе картину». Пришлось снова звонить Миле:

– Художник обозначился. Будто услышал, что про него говорили. Хочет картину привезти. К нам с Мироном я его приглашать не хочу, да и некуда там это полотно пристроить. Давай я его на Мытную позову, только ты тоже подъезжай. Когда у тебя вечер свободный будет?

– Вот Бронислав про тебя помнит, а ты даже его красивое имя забыла! Только вот я зачем вам нужна буду? Я в живописи не очень много понимаю.

– Мил, прекращай. Сможешь во вторник приехать?

– У меня спектакль. Да чего ты боишься? Не съест же художник тебя. И Мишаня твой уже ничего не учудит при вручении портрета. Как он сейчас?

– Получше. Я к нему сегодня ездила. Речь восстанавливается. Хотела к себе в больницу перевести, но пока рано трогать. Завтра перед работой заеду, посмотрю динамику.

– Люб, я знаю, что ты где-то что-то обещала Гиппократу, но успокойся. Сиделку нашла, палату оплатила, с врачами связь поддерживаешь, по-моему, достаточно.

– А по-моему, не получается знать, что человек, с которым я прожила двадцать восемь лет, отец моей дочери, перенёс тяжелейший инсульт, разбит параличом, но при этом ничего не делать?

– Ачто тут можно сделать? Только свечку за здравие поставить. Он, что заслужил, то и получил. Вспомни, как он на себя болячки наговаривал, чтобы свои счета сохранить и с тобой не делить.

– Досохранялся, – вздохнула Люба. – Он пока со мной бодался, под носом у себя ничего не видел. Сейчас должен был бы в судах свои интересы отстаивать, а у него связанная речь отсутствует, да и мысли тоже. Полная дезориентация в пространстве и времени.

– Я вот никак в толк не могу взять: если Махотина за него замуж собралась, зачем она со своей сестрицей снюхалась с Мишкиными конкурентами.

– Так, у неё с Мишей очень быстро конфликты начались. Скандал при Махотиной всегда, как пудреница. А Миша к такому не привык. Я теперь понимаю, что он не только из-за судов, а реально вернуться пытался ко мне, даже не ко мне, а в нашу привычную спокойную жизнь. А после выкидыша Махотина почувствовала, что женить его не удастся, заистерила, не знала, что придумать, даже на свадьбу с ним увязалась, хотела показать, что в его семью может вписаться. А потом они с сестрой смекнули, что можно воспользоваться случаем, раз к разрыву дело идет, хоть деньгами разжиться. И вообще, Махотина любит, уходя, погадить: на меня кляузы писала, Михаила решила по миру пустить.

– Хорошо, Махотина стерва, а он на свадьбу её приволок зачем? Это потому что жениться на ней не собирался?

– Потому что дурак. Когда Махотину Сашка со свадьбы выставила, даже бровью не повел, мол, хотела пойти, вот и получила. И я вот думаю: он гулял от меня, обманывал, сейчас, конечно, обидно, но тогда я же про это не знала. У меня было почти тридцать лет спокойной семейной жизни, а это дорогого стоит.

– Ты на граблях что ли решила поплясать? Может, ты с ним теперь сойдешься? Лети, мотылёк, уж горит огонёк. Ему после инсульта постоянное присутствие медика не помешает. Будешь его выхаживать, а по ночам любимую фразу повторять про внуков и климакс.

– Прекращай иронизировать. У меня Мирон есть. Но даже, если бы я одна была, с Филимоновым уже не сошлась бы. Я на него теперь прежними глазами смотреть не смогу. Но одного его оставить тоже сейчас нельзя. И Мирон так считает.

– Да, Миша ответку за свои художества по полной получил. Резко, но красиво жизнь его умыла. Как говориться, не родись красивым, а родись психически устойчивым.

– Мила, хватит злорадствовать.

– Я не злорадствую. Я восхищаюсь мудрости жизни. Михаил Викторович всегда такой важный ходил, себя считал самым-самым, любые вопросы на раз решал, заявлял, что только слабаки не могут разрулить свои проблемы. И вдруг непревзойдённый герой-любовник свою бабу с шофёром застукал, и тут же она с сестрицей, его же помощницей, все документы потырила и кому следует передала. Тут и не такого инсульт свалит. Просто греческая трагедия.

– Сколько можно это обсуждать! Ты мне лучше скажи, когда сможешь при передаче картины присутствовать?

– На следующей неделе, не раньше.

И вот через неделю Бронислав Соболев переступил порог роскошной двухуровневой квартиры. Он потоптался в просторной прихожей, стряхивая налипший на ботинки снег, и вопросительно посмотрел на открывшую ему дверь Милу.

– А это твоя квартира? – Слава внимательно оценивал дизайнерскую отделку.

– Нет, я хранительница Любиных ключей, запасных. А она опаздывает, но скоро появится: в больнице задержали, и потом ещё в пробке застряла. Сейчас только звонила, извинялась.

– Богато живёт доктор, – протянул Слава.

– Это муж у доктора богато жил.

– Жил? А сейчас что, умер? – про мужа Люба не упоминала, и Слава никогда об этой части её жизни не задумывался.

– Выгнали из дома. За непосещаемость, – не стала вдаваться в подробности Мила. – А портрет-то принёс?

– Вот, – Слава указал на завёрнутый в плёнку предмет.

Слава торжественно снял целлофан. Мила растеряно посмотрела на небольшой портрет подруги.

– Там картина с тебя ростом была. А это что, фотография девять на двенадцать, с наивной надписью «На память»?

– Это авторская версия. Хотя, – Слава в очередной раз окинул взглядом гостиную, куда провела его Мила, – под такой фон можно и авторскую копию было написать.

– Думал, что Люба неплатёжноспособная, а задаром холст расходовать не стал, – пренебрежительно бросила Мила.

– Людмила, не будем обсуждать вопросы живописи и права живописцев. А что с мужем Людмилы произошло? Она его действительно выгнала из дома?

– Это была шутка. Не будем обсуждать вопросы чужой личной жизни, – пожала плечами Мила.

Разговор не задался, Слава включил телевизор, Мила ушла на кухню варить кофе. Войдя в квартиру, Любовь Александровна застала непривычно молчаливую подругу и Славу, уставившегося на экран плазмы.

С приходом хозяйки обстановка изменилась. Люба усадила всех за стол, достала сыр, ветчину, какие-то баночки с закусками, принялась расспрашивать гостя о выставках о новых работах. Слава не узнавал Любу, он смотрел на нее как на чудо. Она совершенно не походила ни на холодно-отстранённую красавицу, встреченную им в Луконино, ни на застрявшую в памяти устало-равнодушную женщину, пришедшую осенью на выставку. Она светилась счастьем.

– Любочка, я тебе просто портрет принёс, а картину теперь по-другому напишу. Ты не женщина-зима, ты весна!

После ухода Славы Мила печально произнесла:

– Теперь видно, что жмот и потаскун, но красив! Давай ещё кофейку попьём. Ты к своему Мирону не очень торопишься?

– Не очень. Мирон сегодня дедушка: после работы поедет к сыну помогать детскую кроватку и пеленальный столик собрать. Завтра его невестка из роддома вернётся. Давай посидим. Что-то замоталась я сегодня.

– Но по тебе не скажешь, что замоталась. Слава правильно подметил: ты действительно расцвела – женщина-весна.

– Мил, просто меня счастье с головой накрыло. Я думала после пятидесяти уже ждать нечего. Все хорошее закончилось, и меня жизнь наказала. Только не могла понять за что. А Горохов мне сказал, что нас не наказывают, а испытывают.

– Чем испытывают?

– Тем, сможем ли себя сохранить. Чтобы не обозлиться на весь мир, всех мужиков разом не проклясть, местью не жить, но и не глотать любую грязь, не подставлять любую щеку. Надо вытаскивать себя из навоза, в который превратилась жизнь. Потому что потом непременно придет кто-то, кто тебе действительно нужен.

– А я всегда тебе говорила, что любовь не знает цифр в паспорте. А ты: «Мне только осталось ждать внуков и климакса».

– Это не я, это Михаил мне объявил. А я чуть было не поверила. А теперь знаю, что кроме внуков и климакса в жизни ещё много чего есть. И любовь, настоящая любовь, тоже есть. Это в молодости гормональные импульсы нас ведут, а сейчас чётко понимаем, что для нас важно. И удивительно: чувства глубже и эмоции ярче. Это не пенящееся шампанское, как в юности, это терпкое вино, которое хочется медленно смаковать, чтобы насладиться каждым глотком.