Глава 6

Деревня Луконино представляла собой одну очень длинную улицу с тянущимися вдоль неё некрашеными бревенчатыми избами. В основном, это были те самые большие северные дома, которые Любовь и Людмила видели только в исторических фильмах: фасадная часть – для семьи, задняя половина – для скота. Заметно было, что деревня, очень большая, когда-то была густонаселённой, но сейчас две трети домов стояли заколоченными, а палисадники заросли бурьяном.

– Тут в округе все деревни давно опустели, – объяснил Любе Николай. – И до того помаленьку уезжали, а как ликвидировали школу и поликлинику, так народ массово отсюда повалил.

Николай появился почти сразу, как только Люба с Милой вошли в дом под рябиной. Переступив порог, женщины озирались в просторной комнате, большую часть которой занимала огромная русская печь.

– И как на ней готовить? – задумчиво произнесла Люба.

– В интернете надо посмотреть. Должна быть инструкция, – предположила Мила.

– А интернета-то и нет, – Люба грустно рассматривала экран мобильника.

И тут без стука в избу зашёл невысокий крепкий мужик – Николай. Так он представился гостьям.

– А как Вас по отчеству? – уточнила Люба.

– Просто Николаем зовите. Я Валерке троюродный брат, его дед с моим родными братьями были, а его мать моему отцу двоюродной сестрой приходится.

– Так Вы Седов Николай Андреевич? – обрадовалась Люба. – Вам Валерий сумку просил передать. Пойдёмте, из багажника достанем.

Содержание сумки было Любе неизвестно, но, судя по весу, столичных гостинцев отправлено Костюком было немало.

– Я Вашу машину, ещё вы только подъезжали, приметил. Машина у Вас заметная. Думаю: кто его знает, что вы за люди. А как у Валеркиного дома стали, так я и догадался, что это его сослуживица с подружкой. Он мне позавчера звонил, помочь Вам попросил.

Николай поведал, что «присматривает за Валеркиным домом», показал, как обращаться с печью, вытащил из сеней электроплитку, включил холодильник, объяснил, где брать воду, обещал показать грибные места, – словом, как мог, постарался помочь приезжим войти в деревенскую жизнь.

–У нас в Луконино лучше, чем в Москве. В смысле, природа-то здесь какая! Летом к нам городские рыбаки, охотники приезжают. Зверя в лесу полно: кабаны, лоси, косули, волки. Сейчас вот художник питерский приехал, каждое год тут у нас рисует, один раз даже зимой приезжал.

– А мы его видели, когда к деревне подъезжали, – сообщила Мила. – Он один или с семьёй?

– Один. Раньше компанией ездили, а теперь один. У Макаровых останавливается, а вы молоко у Макаровых будете брать. Я договорюсь. У нас четыре двора, где держат коров. Но у Макаровых покупать лучше.

В чём конкурентное преимущество молока макаровской коровы, Николай не сказал, да и подругам было всё равно. Они устали от дороги и, с трудом выпроводив словоохотливого луконинца, вскипятили чай на электроплитке, доели взятые в дорогу бутерброды и легли спать. Постельное бельё Люба предусмотрительно взяла из дома, они застелили две пружинные никелированные кровати, стоящие в маленькой комнатке за печкой, и моментально провалились в сон.

Люба проснулась и не сразу поняла, где находится: было невероятно тихо, луна освещала бревенчатые стены, грамоту в рамочке «За победу в социалистическом соревновании», белую занавесочку на окне. Николай сказал, что отапливает дом, иначе плесень заведётся («Валерка денег на дрова оставляет»), но Любе показалось, что какой-то неясный мшистый запах сырости витает в комнате. Она встала попить, посмотрела на экран айфона – интернета не было, но мобильная связь присутствовала – надо будет утром Сашке позвонить (не очень рано: дочь любит в воскресенье поспать подольше) и Костюку надо отчитаться, что благополучно доехали и родственник его необходимую помощь оказал. И, уже ложась снова в кровать, подумала, что не вспоминает ежеминутно про уход Михаила, хотя дома ночами думала только о нём. «Хорошо, что приехала в это Луконино», – подумала Люба и заснула, заснула без снотворного быстро и крепко, впервые за всю неделю.

Утро ворвалось к подругам пением петуха и весёлым солнечным лучом, заглянувшим в щель над занавеской. Сварили кофе, поели галеты с творожной пастой (старенький холодильник «Саратов» они заполнили запасливо привезёнными из Москвы продуктами) и отправились знакомиться с окрестностями.

Улица была совершенно пустая. Люба подумала, что в фильмах про деревню жизнь кипит у каждого дома, а в реальности, кроме кур, сопровождаемых красавцем петухом, подруги никого не встретили.

– Тебе твой Костюк объяснил, где Николай живёт? – спросила Мила. – Надо ведь узнать, куда нам идти к Макаровым за молоком.

– Как же тебе хочется посмотреть, где художник обитает! – усмехнулась Люба.

– И это имеет место быть, – Мила мечтательно улыбнулась. – Художники, по личному опыту знаю, склонны к алкоголизму и беспорядкам, но для курортного романа это самое что надо.

– Ты это называешь курортом? – Люба обвела взглядом бревенчатые дома, одинокую березу у колодца, барахтающихся в пыли кур.

– Курорт – это место отдыха. Раз мы сюда отдыхать приехали, значит, это и есть курорт.

На низкое крылечко ближайшего дома вышел старик, скользнул взглядом по приезжим и тотчас был остановлен Милой:

– Доброе утро! Подскажите пожалуйста, где живут Макаровы.

– Это дальше ступайте, на той стороне увидите наличники расписные и крышу синюю, значит, пришли, – старик махнул рукой куда-то в неопределённом направлении.

Подруги пошли дальше, и действительно, очень скоро увидели ярко покрашенный дом с расписными ставнями. Дом выделялся из общего ряда весёлыми цветами в палисаднике, ярко-зелёными стенами и железной крышей василькового цвета. Рядом с крыльцом стояла будка под вывеской «Шарик», из которой вылезла рыжая дворняга, потянулась и с любопытством посмотрела на подошедших. Хотя агрессии собака не проявляла, войти во двор подруги побоялись. Встав напротив калитки, они рассматривали разноцветный дом и собачью будку, выкрашенную оранжевой краской.

– Сразу видно, что здесь художник остановился, – прокомментировала это буйство красок Мила.

– А я решила, что пьяный дальтоник разукрашивал, – хмыкнула Люба. – Но мне такое непонимание простительно, я от искусства далека.

К калитке подъехал загорелый мальчонка, слез с велосипеда, поздоровался и, открыв калитку, бросил на ходу:

– Вы заходите, не бойтесь. Шарик не кусается.

Переглянувшись, подруги последовали за мальчиком.

– Вам бабушка молоко в погребе оставила. Сейчас принесу.

– Стоп! – Люба задержала паренька. – Это не наше молоко. Бабушка не знала, что мы придём.

– Вы из Москвы, дядьки Коли родня или кто, не знаю. Вчера вечером приехали на белой машине. Про деньги вы с бабушкой сами говорите, она мне не сказала. Её в Антроповку Серега на мотоцикле повез, к обеду вернутся.

Люба не знала ни что такое Антроповка, ни кто такой Серега, но трехлитровую банку с молоком из рук мальчика забрала. Между тем Людмила узнала, что мальчика зовут Никита и что он приезжает в Луконино к бабушке на лето. Конечно, Мила хотела узнать поподробнее про постояльца-художника, но ей удалось узнать только имя – дядя Слава.

– Слава – это Вячеслав, или Владислав, или Станислав, – рассуждала Мила, когда они понесли молоко домой.

– Зачем нам столько молока? Это на день? На неделю? И по какой цене? – недоумевала Люба.

– Вопросы не ко мне, а к Николаю, – отмахнулась Мила. – И Ярослав тоже Слава, и Святослав, а помнишь, был какой-то князь Мстислав?

– Когда же он тебя так зацепить успел, не понимаю.

– Люб, в этой дыре встретился интересный мужик, так почему бы не скрасить летние вечера приятным общением?

– Надо же, полчаса назад эту дыру кто-то называл курортом.

– Да, курорт, но расположенный в дыре.

– А без постельных приключений на курорте никак нельзя?

– Люба, откуда такие грязные мысли? На курорте люди общаются, и мужчина тут нужен просто для общения, у мужчин ведь мысли свои, мужские, интересные. Вот я смотрю на тебя в этих джинсах и не пойму: то ли они тебя полнят, то ли худят. А мужик смотрит и думает: вот бы её за задницу ущипнуть.

– Действительно, интересные мысли, – буркнула Люба.

Дома обсуждать знакомство с художником прекратили, появилась новая тема. Подруги поставили банку с молоком в холодильник, решая, надо ли его кипятить или можно пить сырым. Николай зашёл днём, он торопился на лесопилку, поэтому с порога похвалил женщин за инициативу:

– Хотел от Макаровых молока вам завести, а вы уже забрали. Молодцы какие, думаю. Я чего заехал: вы телефончик мой запишите, мало ли чего ещё понадобится. И свои мне скажите.

Телефоны продиктовали, за заботу поблагодарили и отправились обозревать окрестности. Полуденное солнце озаряло просёлочную дорогу, цветущий луг, лесную опушку за ним.

– Как на картине Шишкина, – вырвалось у Любы невольное сравнение.

– А вон и Шишкин, можно сказать, собственной персоной, – Мила помахала, как хорошему знакомому, идущему по тропинке через луг человеку с этюдником.

Человек не удивился Милиному приветствию, а тоже помахал им загорелой рукой. Пока он приближался, Люба смогла рассмотреть его: лет сорока, высокий, атлетического телосложения, волосы коротким ёжиком, на скулах легкая небритость, красивое лицо. Но просто красивых мужчин много, а в этом было что-то такое – завораживающее, пленяющее с первого взгляда.

– Добрый день! – он радостно поздоровался, продемонстрировав глубокий, выразительный голос. Наверное, именно такие голоса называют «бархатными». – Отдыхать к нам приехали?

– Отдыхать, – подтвердила Мила. – За грибами завтра хотим пойти. Говорят, здесь белых много.

– И белых, и подберёзовиков, и подосиновиков. Здесь грибные леса, а ещё рыбалка и охота великолепные. Но это Вас, думаю, не интересует, – он улыбнулся, продемонстрировав ровные крупные зубы. – Кстати, меня Славой зовут.

– Людмила, – представилась Мила.

– Любовь Александровна, – машинально произнесла Люба, и поправилась, – это я по привычке: профдеформация – можно просто Люба.

– Какие у вас имена! – восхитился Слава. – Людмила – людям милая. А Любовь… тут и говорить ничего не надо. Любовь – то, ради чего живём.

«Какая пошлость!» – подумала Люба, не давая себе отчёта, что её раздражает: банальные фразы об их именах, непринуждённость нового знакомого, граничащая с развязностью, или его красота, слишком дерзкая, слишком плакатная.

– Красивые здесь места, конечно, но скучно. Интернет почти не ловит. Слава, а Вам тут не скучно? – промурлыкала Мила.

– А зачем вам интернет? Отдыхайте. Вы ещё не поняли, в какую сказку попали. Здесь места волшебные, каждый год приезжать станете, просто чтобы этим воздухом подышать. Местные рассказывают, что все эти поля прежде засевались рожью, гречихой, овсом, а теперь, вот, бурьяном поросли. Но, может быть, именно в этой первозданности и таится очарование.

Слава с удовольствием рассказывал о чухломских местах, обещал обязательно показать гостьям Чухломское озеро и саму Чухлому. Договорились во вторник поехать в этот, по словам художника, очаровательный старинный городок.

– Там замечательный краеведческий музей, Вам Любовь это будет особенно интересно.

– Почему именно мне?

– Вы же учительница, а учителя любят краеведческие музеи, – и Слава посмотрел на Любу так, что её тело пронизало током. На секунду показалось, что этот взгляд её раздел. Настолько нагло на неё никто не смотрел, или она отвыкла от мужского внимания?

– Я похожа на учительницу? – нахмурилась Люба, а щёки вспыхнули от неожиданного смущения.

– Конечно, так внимательно и строго смотрите. Вы даже представились по имени отчеству. Так только учителя представляются.

– Люба врач-терапевт, – вступила в разговор Мила, – а я актриса. Слушайте, а давайте на «ты». Это у Любови Александровны на работе все по имени-отчеству и на «вы», а у нас в театре попроще.

За разговорами не заметили, что уже вернулись домой. Ещё немного постояли под огромной рябиной, поболтали ни о чём и договорились вечером пойти на берег Сони полюбоваться панорамой заката.

– Субботина, ты чего перед ним, как муха на стекле, скачешь? – спросила Люба, когда подруги остались вдвоём. – Он слишком молодой и слишком красивый, чтобы с ним что-то получилось.

– Филимонова, не занудствуй. Во-первых, ему сорок два. Это далеко не молодость. Виталик меня на десять лет моложе был, а вспомни, что у нас с ним было! Во-вторых, то, что красивый, это совсем не минус. Это огромный плюс: с красивыми шашни крутить приятнее. А этот художник очень красивый. И именно в этом состоит то самое манкое, сексуальное.

– И как ты его возраст так точно определила? – Люба не обратила внимание на иронию подруги.

– А ты чем слушала? Он же говорил, что живёт в Купчино уже двадцать пять лет, а переехал он туда с родителями сразу, как школу закончил. Семнадцать плюс двадцать пять будет сорок два. Сорокадвухлетний красивый мужик – что ещё надо чтобы приятно провести отпуск!

– Ладно, деятели искусства, разбирайтесь с вашей красотой, если вам девять годков не разница. Но не забывай, что ты с Виталиком десять лет назад шашни крутила, тогда только за сороковник перевалило, а сейчас нам за пятьдесят стукнуло. И нечего с молодыми кокетничать.

– Люб, ты чего на возрасте зациклилась?

– Потому что мужчины с женщинами нашего возраста пребывают в ожидании внуков и климакса.

– Твой Миша будет первым, кого я убью. Сказал идиот абсолютную глупость, а ты туда же, повторяешь. .

– Что думал, то и сказал.

В этот момент зазвонил Любин телефон. Скосив глаза на экран, Мила проворчала: «Вспомни про дурака, он и явится», а Люба подняла трубку и обнаружила, что её руки дрожат. Весь день о нём старалась не вспоминать, хвалила себя, что каждую минуту не думает, как перечёркнута её жизнь, а вот увидела на экране «Миша», и пальцы телефон не держат.