Глава 26.2

Кабинет Роберта Свирского напоминал не офис, а операционную. Минимализм, доведённый до абсолюта. Стены из тёмного дерева, стол из цельного мрамора, панорамные окна, за которыми город уже тонул в вечных заботах. Никаких личных вещей. Никаких фотографий. Только мониторы, папки, стакан воды и человек, который сидел за столом, как судья на скамье. Роберт Свирский. Пятьдесят с лишним. Идеально подогнанный костюм, седина на висках, взгляд, который не оценивал. Он сканировал. Как рентген. Он не встал. Не улыбнулся. Просто медленно отложил ручку. — Я приглашал тебя одного, Андрей, — произнёс он. Голос прозвучал ровно. Без эмоций. Без привета. Только констатация. — Кто эта девушка? — Евгения Молчанова, — ответил Андрей. Он не сел. Встал напротив, расслабленно, но собранно. Как человек, который уже сделал выбор и готов выдержать удар. — Мой партнёр. Руководитель отдела VIP-клиентских отношений. И моя женщина. Все вопросы, касающиеся моего будущего, касаются и её. Свирский медленно перевёл взгляд на меня. Оценивающий. Холодный. В его глазах не было злости. Не было презрения. Только расчёт. Человек, который привык взвешивать риски до грамма. — Садитесь, — кивнул он на кресла. Не просьба. Приказ. Мы сели. Я выпрямила спину. Включила режим, который выковала за годы полётов: внешне — спокойствие, внутри — стальной стержень. Но сегодня внутри горел не страх. А решимость. — Ты пришёл порвать помолвку, — сказал Свирский. Не вопрос. Утверждение. — Я правильно понимаю? — Правильно, — ответил Андрей. Голос не дрогнул. — Марго свободна. Я свободен. Контракт на двести миллионов — аннулирован. Свадьба не состоится. Ни весной. Ни летом. Никогда. В кабинете повисла тишина. Густая. Звенящая. Свирский не моргнул. Только медленно провёл пальцем по краю мраморного стола. — Ты понимаешь, что говоришь? — спросил он тихо. — Прекрасно понимаю. — Тогда давай по фактам. — Он открыл верхнюю папку. Достал лист. Положил на стол. — Разрыв помолвки — это не «личное дело». Это нарушение устных договорённостей, закреплённых предконтрактами. Это отзыв инвестиций из трёх совместных проектов. Это запуск аудиторской проверки, которую я уже инициировал. Это публичный скандал, который обвалит котировки «СкайВэй» минимум на пятнадцать процентов за первые торги. И это, — он поднял глаза. Прямой. Ледяной. — личная вендетта твоего отца. Ты же знаешь, как он относится к тем, кто ломает его планы. Я уже не говорю о себе. Он замолчал. Дал словам лечь. Дал весу ощутить себя. Я почувствовала, как внутри сжалось всё. Не от страха. От ясности. Он не угрожал. Он констатировал. Как врач, который ставит диагноз перед операцией. — Я знаю, — ответил Андрей. — Я просчитал все риски. Юристы готовы к искам. Финансовая подушка — перекрыта за счёт продажи непрофильных активов. Котировки переживут. А что касается моего отца… — он сделал паузу. — Пусть делает что хочет. Я больше не играю в его команде. Свирский усмехнулся. Коротко. Без веселья. — Ты продаёшь империю ради стюардессы? — Он посмотрел на меня. В его взгляде не было вопроса. Только проверка. — Я не продаю империю, — ответил Андрей. Голос прозвучал ровно. Без дрожи. Без вызова. — Я отказываюсь покупать её ценой своей жизни. И ценой жизни того, кого люблю. Свирский медленно перевёл взгляд обратно на Андрея. Потом снова на меня. Медленно закрыл папку. — Ты изменился, Андрей, — сказал он наконец. — Раньше ты бы торговался. Искать лазейки. Предлагать отсрочку. А теперь… теперь ты просто уходишь. С пустыми руками. С открытым забралом. Это глупо. Или честно. В нашем мире это одно и то же. — Я выбираю честно, — ответил Андрей. — А она выбирает тебя, — добавил Свирский. Его голос стал чуть тише. Чуть острее. — И это её главная ошибка. Потому что честность в нашем мире не кормит. Она только ускоряет падение. Вы думаете, что можете прийти в мой кабинет, заявить о разрыве, повернуться и уйти? Думаете, что я позволю вам просто «взять и забыть»? Что регулятор закроет глаза? Что твой отец не подключит СМИ? Что инвесторы не начнут требовать объяснений? Вы наивны. Оба. Он наклонился вперёд. Локти на стол. Взгляд — в наши глаза. — Я даю вам месяц. — Каждое слово отчеканено. Как гвоздь в гроб. — За это время вы наиграетесь и либо отзываете заявление о разрыве. Либо я запускаю полный аудит. Не тот, что по вашим правилам. Тот, что по моим. С привлечением внешних экспертов. С публикацией промежуточных отчётов. С передачей материалов в регулятор. Вы потеряете лицензии. Вы потеряете маршруты. Вы потеряете контроль над ключевыми активами. И ваша, Евгения, «независимая должность» станет последней записью в трудовой книжке перед банкомротством. Я не угрожаю. Я предупреждаю. В нашем бизнесе предупреждения — это последняя милость. Я почувствовала, как внутри всё закипает. Не от страха. От ярости. От той самой холодной, расчётливой ясности, которая появляется, когда ты понимаешь: назад пути нет. — Вы говорите про активы, про контракты, про аудиты, — начала я. Голос прозвучал тихо, но чётко. Как сталь по стеклу. — Но вы не говорите про одно. Про репутацию. Про доверие клиентов. Про то, что ваш контракт на двести миллионов держится не на свадьбе. А на том, что «СкайВэй» доставляет грузы вовремя, без задержек, без скандалов. Если вы запустите войну — вы не получите свадьбу. Вы получите хаос. Регулятор закроет не только наши маршруты. Он проверит и ваши. Потому что где один скандал — там всегда второй. А в нашем мире вторые скандалы стоят дороже первых. Вы хотите контракт? Он будет. Но не как приданое. Как результат работы. Прозрачной. Честной. Без свадебных подарков.

Больше происходящего меня шокировало лишь то, что Свирский ничего не сказал о Марго. О её чувствах. О её, возможно, задетой чести. Интересно, в этом их мире был хоть кто-то, кто не использует своих детей? Свирский замер. На долю секунды. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Потом — на расчёт. Он медленно откинулся на спинку кресла. — Вы думаете, что можете диктовать мне условия? — спросил он. Голос стал холоднее. Тяжелее. — Вы думаете, что я боюсь регулятора? Что я боюсь аудита? Я строил этот бизнес, когда вы ещё в школе учили таблицу умножения. Я знаю, как работают проверки. Я знаю, как их обходить. И я знаю, как ломать тех, кто пытается встать у меня на пути. Вы пришли сюда с пустыми руками. С одной лишь «честностью». Это не аргумент. Это капитуляция. — Мы пришли сюда с планом, — ответил Андрей. Впервые за всё время его голос прозвучал не тихо. Не спокойно. А твёрдо. Как скала. — Независимые аудиторы уже в системе. Копии всех внутренних отчётов — у трёх внешних консультантов. Есть только цифры. Есть только риски. И есть только решение: либо вы принимаете новый формат сотрудничества. Либо мы идём в суд. В регулятор. В прессу. И тогда вы узнаете, что такое реальный хаос. Не тот, что вы себе нарисовали. Тот, что случается, когда люди перестают бояться. Свирский медленно поднялся. Не резко. Уверенно. Как человек, который уже принял решение. — Вы играете в опасную игру, — сказал он. — И я не прощаю тех, кто играет против меня. Месяц. Тридцать дней. Потом — война. И в этой войне вы останетесь одни. Ни отец. Ни регулятор. Ни ваши «независимые эксперты». Никто. Только вы. И она. Он подошёл к двери. Открыл. И посмотрел на нас. В последний раз. — Уходите. Мы встали. Не спеша. Не оглядываясь. Но я чувствовала спиной его взгляд. Холодный. Изучающий. Поражённый. И в то же время — уважающий. Мы вышли в коридор. Дверь закрылась. Герметично. Как отрезая прошлое. Андрей не отпустил мою руку. Только крепче сжал. И повёл к лифту. — Ты слышал его? — прошептала я, когда двери кабины сомкнулись. — Он не отступит. Он ударит. — Знаю, — ответил Андрей. Голос прозвучал хрипло. Но в нём не было страха. Только концентрация. — Но он не знал одного. Что я больше не боюсь падать. Потому что я знаю, за что падаю. Я подняла на него взгляд. В его глазах не было паники. Только решимость. И та самая тёплая тень, которая появлялась только когда он смотрел на меня. — Тогда давай падать вместе, — сказала я. Он усмехнулся. Тихо. С облегчением. Потом шагнул ближе. Прижался лбом к моему. Дышал ровно. Но я чувствовала, как бьётся его пульс на шее. — Вместе, — прошептал он. Лифт опустился на первый этаж. Двери открылись. Впереди — холл. Впереди — город. Впереди — месяц до войны. Мы шагнули вперёд. Не как наследник и стюардесса. Не как шантажистка и магнат. Как двое, которые перестали бояться гореть. И наконец-то научились летать в огне.